Отаку Фестиваль

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Отаку Фестиваль » Япония » Проза Японии


Проза Японии

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Рассказы 

ГАЗЕТА

Молодой муж Сатоко вечно занят. Вот и нынче вечером, пробыв с женой до десяти, он опять садится за руль, желает ей спокойной ночи - и мчится на очередную встречу.
Муж у Сатоко - киноактер. Хочешь не хочешь, а приходится Сатоко терпеть все эти ночные, деловые его свидания, на которые он никогда не берет ее с собой. Давно уже привыкла она ловить такси и уезжать в одиночку домой, в кварталы Усигомэ. Дома ждет двухлетний ребенок...
И все-таки в этот вечер Сатоко вдруг захотелось слегка прогуляться.
Как страшно теперь возвращаться одной, среди ночи, в атмосферу их дома. Неотвязная мысль - о том, что следы крови, как ни оттирали, все еще проступают в гостиной...
Вчера, наконец-то, закончились невыносимые хлопоты и суета, не передать словами! - после всего, что случилось. И Сатоко все же надеялась, что весь сегодняшний вечер, когда обоим так важно было развеяться, муж будет с ней до конца. Но - продюсер пригласил-таки его поиграть поздно ночью в маджян, и сегодня он уже вряд ли вернется домой.
Сатоко была по-настоящему красивой девушкой. За свой маленький рост и чрезвычайную впечатлительность еще в школе заработала она себе прозвище - "Терьер". Беспрестанные страхи и переживания по мелочам не дали ей располнеть. Отец у Сатоко был директором кинокомпании; так вышло, что дочь влюбилась в киноактера - и дело увенчалось удачным браком.
Помимо обыденных развлечений, настоящей страстью Сатоко было состраданье чужим невзгодам. Хрупкость натуры ее проступала, как на картине, в хрупкости тела и тонких чертах лица.
И весь сегодняшний вечер воспоминанья о том, как муж, повстречав в ночном клубе приятеля с женой, с азартом и во всех подробностях рассказывал о происшедшем, отравляли ей настроение.
Природа наделила Сатоко богатым воображением. Супруг же ее, молодой красавец в костюме американского покроя, были лишен его начисто. Повидимому, если воображение - неотъемлемая часть работы, вовсе не обязательно обладать им на досуге...
- Ну, что я вам расскажу! Совершенно идиотская история! - старался перекричать оркестр ее красавец-муж, размахивая руками. - Месяца два назад меняют нам няньку для нашего малыша. Вместо нее является баба вот с таким животом - чтоб себе пузо так раскормить, никаких денег не хватит! "Это, - говорит, - у меня растяженье желудка..."
И вот позавчера, уже заполночь, спим это мы с Сатоко в нашей гостиной. Вдруг слышим из детской - вопли какие-то, рыдания нечеловеческие... Вскочили мы - и туда. А там эта нянька: вцепилась руками в живот и орет во все горло, а рядом малыш перепуганный стонет. Я ее - "что случилось?!" - спрашиваю. А она мне дрожащим таким голосом в ответ: "Рожаю я, кажется..."
Ну, я тут перепугался! До сих пор-то мы были просто уверены, что живот у нее такой здоровый из-за растяжения! Вот и поплатились теперь за свою беспечность...
Подняли мы ее, за руки поддерживаем; так втроем и доковыляли кое-как до гостиной. Там, уже на свету, глянул я на нее - и перепугался пуще прежнего: весь ее белый фартук стал прямо бурым от крови!
Закатываю ковер, стелю одеяло какое-то старое, укладываю ее. Она липкая вся, в поту, и на лбу все вены повыступали... А пока врача вызывали - она и родила уже. Вся гостиная была в крови - ну точно как катастрофа...
- М-да, ну и гадючку же вы пригрели! - вставил слово приятель.
- Так она же все спланировала с самого начала! Чистая лиса! И что один ребенок уже в доме есть, и пеленок полно; и что гадость такую лучше проделывать в доме попрестижней... Все, все просчитала прежде, чем к нам прийти. Даже когда их главная нянька приехала и давай ее допрашивать, - та себе только насупилась и даже прощенья просить не подумала... Вчера, наконец-то, в больницу ее положили. Да только и там - кому она нужна будет, такая бестолочь...
- Ну, а что с новорожденным-то?
- Да здоровый парень родился, что ему!.. Дома-то у нас мамаша трескала за обе щеки - вот и вышел ребенок крепкий, увесистый! А мы с Сатоко ее стараниями - со вчерашней ночи наполовину, считай, неврастеники...
- Ну, слава богу, хоть не мертвый родился...
- Ох, не знаю - для нее, может, лучше бы мертвый!..
Сатоко вовсе не удивляла та легкость, с которой, будто случайную сплетню, рассказывал ее муж о страшной сцене, разыгравшейся позапрошлой ночью в его собственном доме. Лишь на секунду она закрывала глаза: если так делать, то, пускай ненадолго, отступает прочь видение - жуткая картина тех родов. В сознании всплывает только младенец, завернутый в окровавленную газету, оставленный нелепым свертком на паркетном полу. Муж не видал всего этого...
Врач намеренно обращался с новорожденным небрежно, презирая мать, родившую дитя без отца в таких ненормальных условиях. Ни слова не говоря, он лишь дернул в сторону подбородком, указывая туда, где хранились старые газеты. Его помощница взяла одну, завернула в нее младенца и положила прямо на пол... Словно что-то острое резануло тогда чуткое сердце Сатоко. Позабыв про всякую неприязнь, она принесла фланелевую тряпицу, со стороны похожую на все ту же газету, запеленала ребенка - и тихонько, чтобы никто не заметил, уложила его в кресло.
Меньше всего на свете хотелось Сатоко хоть чем-нибудь стать мужу в тягость. И поэтому она твердо решила не делиться с ним своим настроением, не упоминать и словом о запавшем глубоко в ее сердце и всплывающем теперь в памяти видении. Этой ночью Сатоко то и дело улыбалась сама себе, тщетно пытаясь избавиться от непонятного чувства тревоги.
Завернутый в газету младенец на полу... Оберточной бумагой из лавки мясника - окровавленный газетный лист... Пеленки из газетной бумаги... Бедный сиротка!
Почти никакой неприязни не испытывала Сатоко к несчастной няньке. Острое чувство охватывало ее - будто это именно она, Сатоко, в детстве изведавшая лишь достаток, - и есть теперь этот несчастливый ребенок.
"В общем-то, - думала Сатоко, - лишь одна я и была свидетелем этой сцены - младенца в кровавой газете. Пускай даже мать его тоже видела это... И сам он тоже все чувствовал. Но из нас троих только мне одной доведется хранить теперь в памяти до конца своих дней картину страшного его рождения. Быть может, он вырастет - и люди расскажут ему, как он родился, как выглядел при этом... Какой кошмар, наверное. Будет твориться в его голове!.. Нет же, нет - все будет в порядке: уж я-то не выдам тайну, известную мне одной. Ну, а я-то, в конце концов, все же сделала ему добро. Спеленала фланелью, переложила с пола на кресло..."
Сатоко погружена в молчание.
Перед воротами ночного клуба муж бросает водителю:
- В Усигомэ! - пропускает Сатоко в машину и захлопывает дверцу снаружи. За стеклом на секунду мелькает его улыбка - два ряда здоровых белых зубов.
"В нашей с тобою жизни никаких тревог быть не может!.." Мысль эта страшной усталостью навалилась на Сатоко, распластав ее тело на спинке сиденья. Оглянувшись, она снова увидела мужа: даже не обернувшись, он уже устремился туда, где стоит его "Нэш" - и яркий твидовый пиджак исчезает, смешавшись с толпой. Он терпеть не может стоять на месте, если вокруг толчея...
В театре только что закончился спектакль, и огни неоновых реклам плавно гасли один за другим. Зрители повалили толпой в полумрак, галдя и толкаясь на выходе. Прямо перед зданием театра росло несколько вишневых деревьев, и Сатоко вдруг померещилось, будто белоснежные цветы, распустившиеся на ветках - всего только грязные клочья бумаги.
"И все-таки - тот ребенок..."
Воспоминания вновь настигали ее.
"...Как человека ни воспитывай - не выйдет толку из того, кто ничего не знает о своем рождении. А пеленки из грязной газеты могут стать символом всей его жизни... Чего же я так беспокоюсь за жизнь чужого младенца? Кто знает - не оттого ли, что боюсь за будущее своего собственного?.. Вот пройдет двадцать лет. Мой малыш вырастет счастливым, станет нормальным человеком. Ну а вдруг волею злого рока тот несчастный ребенок, тогда уже двадцатилетний, встретит моего сына и нанесет ему какое-нибудь увечье?!.."
И хотя стоял теплый пасмурный апрельский вечер - от мысли этой у Сатоко похолодело в затылке.
"Многое переменится через двадцать лет... Двадцать лет спустя мне и самой будет уже сорок три... Я должна буду, просто обязана рассказать все тому бедняге. Рассказать, как я заменила ему грязную газету на пеленку из мягкой фланели..."
Такси неслось по широкой дороге, огибая парк с кольцевым рвом. В окнах справа замаячили далекие огни небоскребов Биру-гай.
"...Но все эти двадцать лет несчастный будет жить ужасной жизнью. Точно мышь, будет он прозябать - без желаний, без денег, год за годом разрушая свой молодой организм. Ребенку с таким рождением другого будет просто не дано. Проклинающий отца, ненавидящий мать - вечно одинокий человек..."
Очевидно, мрачные эти мысли особенно больно зацепили каку-то струнку глубоко в душе Сатоко. Иначе - отчего бы "он" так занимал ее голову, зачем бы ей было нужно рисовать так подробно его будущее в своем воображении...
Миновав станцию Хандзомон, такси приближалось к зданию английского посольства. Перед глазами Сатоко во всю ширь развернулись аллеи цветущей сакуры.
И она вдруг решила позволить себе каприз. Так захотелось ей в одиночестве полюбоваться ночным цветением вишни. Отпустить такси, посмотреть спокойно на распустившиеся цветы - и уж потом уехать на другой машине, мало ли их здесь проезжает мимо...
И хотя для робкой натуры все это выглядело довольно серьезной авантюрой, тревожные видения по-прежнему вспыхивали в ее сознании - и меньше всего ей хотелось сегодня возвращаться домой точно так же, как и в обычные дни.
Невысокая молодая женщина вышла из такси и в одиночестве отправилась через улицу. Привычный поток машин подхватил ее, и хотя душа еще трепетала от смутных предчувствий, - странное ощущение свободы вдруг переполнило Сатоко, и на одном дыхании она перепорхнула через дорогу, на другую сторону, словно насквозь прошивая телом вереницы летящих в ночи автомобилей - к роще, раскинувшейся над бездонным рвом.
То был парк Сэнтегафути - "Птичий Омут".
Распустившиеся цветы белизной усыпали ветви вишен в парковой роще. Казалось, цветы эти затвердели, намертво прилепившись друг к другу.
Бумажный фонарь у входа погас. Вместо него - красные, желтые, зеленые - голые электрические лампочки пристально выглядывали из-под веток. Было уже далеко за десять часов, и фигурки гулявших любителей сакуры попадались навстречу все реже. Под ноги то и дело подворачивались обрывки бумаги, и безмолвие парка изредка нарушали лишь бумажные шорохи, да звяканье откатывавшейся в сторону железной банки - если кто-то вдруг проходил неподалеку в молчании.
"Бумага... Окровавленная газетная бумага... Несчастное человеческое рождение... Если бы кто-то, увидев такое, вдруг узнал, что такова была участь и его самого - несомненно, вся дальнейшая жизнь человека пошла бы от этого вкривь и вкось. И поэтому - я, совершенно чужой человек, случайно узнавший такую тайну, обязана буду сохранить ее нераскрытой в своей душе..."
Разыгравшаяся фантазия Сатоко помогла позабыть ей все страхи прошедшего дня. Вокруг прогуливались мирные парочки, никому и в голову не пришло бы приставать к ней, причинять какое-то зло. Одной из парочек надоело глядеть на цветы: примостившись на каменной скамье над самым краем обрыва, два человека молча глядели вниз, в зиявшую черную бездну - туда, где даже поверхность воды скрывала тяжелая, угрюмая тень. Сверху, из-за насыпи, вздымался стеной лес императорского Дворца, и мрачная, без малейшего изгиба, горизонталь отсекала кромку деревьев от закрытого тучами неба.
Сатоко неторопливо бредет по темной аллее под ветвями цветущих деревьев. Цветы, нависая над головой, рождают странное давящее чувство...
Внезапно на одной из каменных скамеек, погруженной в самую темень, показалось что-то белое. Это "что-то" не было горстью опавших цветов, как не было и сколом на камне. Сатоко подошла поближе...
На скрытой полумраком скамье кто-то спал.
Человек этот не был пьян - Сатоко поняла это, заметив, как тщательно были подстелены под спящим газеты. Газеты - вот что белело из темноты, поняла Сатоко. Застелив скамью, слой за слоем, старыми газетами и пристроившись боком на камне, перед Сатоко спал мужчина в коричневом джемпере. Вероятно, с приходом весны он нашел здесь себе жилье.
В каком-то бессознательном состоянии остановилась Сатоко перед скамьей. Этот кутавшийся в старые газеты человек вдруг совершенно естественным образом напомнил ей о младенце, спеленутом в газеты и оставленном на полу.
Взгляд ее упал на давно нечесанные, торчащие отдельно слипшимися прядями волосы. В сумраке плечи джемпера вздымались и опадали вслед за дыханием спящего.
Все прежние тревоги и страхи, рожденные в муках чутким сердечком Сатоко, предстали перед ней еще ярче. По морщинам, избороздившим еще молодое лицо, еле различимое в темноте, она ясно прочитала долгие годы лишений. Штанины у брюк цвета хаки были заботливо подвернуты, но спортивные туфли, надетые на босу ногу, давно просили каши.
Сатоко вдруг захотелось рассмотреть это лицо повнимательней. Наклонившись, она попыталась вглядеться в то, что было прикрыто ладонью. Лицо оказалось неожиданно молодым: резко очерченные брови и правильной формы нос.
Наклоняясь все ближе, Сатоко вдруг задела газеты, служившие незнакомцу постелью, - и внезапный резкий бумажный шорох расцарапал черную тишину...
Мужчина проснулся - в темноте сверкнули белки его глаз, - и огромная рука вдруг схватила Сатоко за запястье.
Она не почувствовала никакого страха. Даже и не пытаясь освободиться, в какой-то миг озарения Сатоко лишь подумала: "Вот как... Значит, прошли уже все эти двадцать лет!"
И черный лес Императорского Дворца затопила мертвая тишина.

ЦВЕТЫ ЩАВЕЛЯ

Он достал из кармана мячик - и забросил в высокое Небо.
Голубое Небо.
Небо приняло мячик, подняло к себе - и очень быстро вернуло.
Мальчик поймал мяч и снова забросил - так, будто бы он завладел этим Небом.
А потом он вдохнул в себя воздух, глубоко-глубоко. Никогда еще, ни в доме, ни на улице, он не мог так дышать: то была больше еда, чем дыхание. Набирая полный рот воздуха, он ощущал странный вкус и запах - голубое небо и белые облака... откуда пришли к нему эти запах и вкус - он не знал; только чувствовал, что все-таки знает источник.
Вновь его охватила радость.
От постижения Истины - источника вкуса и запаха. И он познал теперь суть земли.
Земля начала свой танец, схожий с биением сердца. Лес, все, что было в лесу, заиграли музыку к этому танцу. И он понимал все - музыку, танец. Пел лес, пело море зеленых полей к северу от холма, пели маленькие пичужки. В этот самый момент он смог бы даже заговорить с этими птахами.
Мальчик забрался в лес у подножия - и заблудился. Взошла луна. И внезапно - из тени леса вышел к нему человек.
- Куда вы идете?
- Я отправился в путешествие, но кое-что забыл дома...
- Дома? Вы - про тот серый брошенный дом на холме, что зовется "тюрьма"?
- Да, мой дом так зовется - "тюрьма"... - Так отвечал человек, удивившись.
- Вы, наверное, узник, и вы что-то забыли в своей тюрьме? А когда найдете, то снова выйдете?..
Мальчик поймал взгляд мужчины - и долго не отводил глаз. Глаза мальчугана походили на осеннее озеро - такое чистое, что можно было пересчитать все песчинки на дне. Пугала эта чистота. Пугала своим совершенством... Когда видишь чистейший жемчуг - долго-долго боишься прикоснуться к нему рукой: так пугает он тайнами своей чистоты.
- Да, все так, - промолвил в ответ мужчина.
Он еще бормотал это - а мальчик уже бросился к нему, и спрятал лицо в протянутых навстречу руках, и заплакал...
В тон ему заплакал и соловей на высоком дереве.
- Вы не должны оттуда выходить!.. Нам запретят играть здесь, на холме... Возвращайтесь обратно в свой серый дом.
Вздохнув, человек посмотрел на луну. Глаза его были так же чисты, как и глаза Акахико.
- У меня был ребенок; такой же маленький мальчик...
- Где же он сейчас?
- Сейчас он - чайка, и летает над морем. И когда он охотится, отыскивая серебро рыбьей чешуи среди волн, то окунает шею в воду. И говорит: "меня умертвили в сером вечернем море, мой убийца - на черном дне. И пока не поднимется он на поверхность, я обязан ждать здесь, зависнув над этим морем..."
- О чем вы?!
И человек продолжал:
- Дьявол, убивший ту бедную чайку, нашел себе путь на поверхность. И знаешь, кто показал ему этот путь? Ты... И я сделаю тебя счастливым. Я возвращаюсь в тюрьму.
На краю леса осужденный покидает ребенка - и взбирается по склону, возвращаясь в свой серый дом.
Год проходит.
И когда снова распускается щавель - из ворот тюрьмы появляется освобожденный. Мальчики, его друзья, уже ждут его.
Освобожденный выходит:
Много яркого света повсюду. Дети бегут к нему и садятся вокруг на траву.
Блеск, сияние и повсюду - распустившийся щавель.
Дети смотрят вниз - и там, у подножья холма, вдруг замечают они, постепенно надвигается на них что-то большое и черное. Это - женщины. Мать Акихико. Мать Тосико. Три, четыре... Их шаги холодны и бесчувственны. Они приближаются - и хватают своих детей за руки:
- Ты трогал руками преступника? Какая дрянь!.. - И вытирают детские руки носовыми платками. Человек все следит, как мелькают, взлетая, их платки. Женщины в ярости начинают кричать на него. Молча человек наклоняется - и, сорвав цветы щавеля, дает детям: каждому - по цветку, и уходит прочь, не оглядываясь. У каждого из детей теперь в правой руке - по цветку.
- Брось это! Брось! - Колючи глаза матерей.
Цветы щавеля. Попадав на землю, все блестят и блестят в заходящем солнце.
Ах, цветы щавеля: красным жаром - в похолодевшей траве...

ФИЛОСОФСКИЙ ДНЕВНИК МАНЬЯКА-УБИЙЦЫ, ЖИВШЕГО В СРЕДНИЕ ВЕКА

...месяца ...числа

Двадцать Пятый сегун бакуфу Муромати, Асикага Еситори, будет убит.
Перед толпою женщин в украшенных лилиями и пионами одеяниях Сегун величественно возлежит, попыхивая трубочкой с опиумом, позвякивая лениво колокольчиками разноцветного заморского стекла. Он не подозревает, что перед ним его убийца. Скорее наоборот - не Сегун ли этот человек, размышляет он... Кровь из застывшей, насупленной брови убитого распишет своей киноварью бахрому роскошных одежд.
Убийце известно Нечто.
Сказано: лишь убивая, способен убийца достигать совершенства. Этот Сегун - не потомок убийц.

...месяца ...числа

Убивать - мое движение себя. Убивать - мое открытие себя. Мостик к давно забытому рождению. Как во сне - сколь прекрасен убийца в своем совершенстве посреди великого Хаоса... Убийца - изнанка Создателя. Эта великая Общность, когда Восторг и Уныние сливаются воедино...
Убить даму Рэйко на Севере. Красота того мира, когда, ахнув, она отпрянет, заворожила меня. Ибо нет на свете стыда сильнее, чем смерть.
Она скорее похожа на человека, радующегося тому, что его убивают; какое-то странное задумчивое спокойствие появилось в ее глазах.
На острие моего клинка чувствовалась одна тяжесть умиротворения - тяжесть обрушивающихся лавиной золота, серебра и парчи. И клинок убийцы, как это ни странно, будто удерживал изо всех сил эту уходившую душу. Непревзойденная красота, и - жестокая красота в этом стремлении удержать...
...Теперь маленький белый, будто фарфоровый, подбородок всплывает из тьмы ликом призрака ночи...

...месяца ...числа

Заход солнца для убийцы мучительно болезнен - именно для его духа подходит более всего сияющий закат. Утопия заката - очарование от сжатой до предела страсти.
Убийство ста двадцати шести нищих-попрошаек. Плебейская грязь, смакуя, пожирает смерть. В этом случае стремление убийцы - наивысшее здоровье. Убийство в том месте, где собралось нечто настолько грязное, выглядит как стремление к новой красоте, - или, иначе говоря, как свидетельство уэе заложенной в этом красоты. Что же тогда означают слова о здоровье?
Зловонный ветер проносится по венам города убийства. Люди не обращают на это внимания... Стремления к смерти не хватает этому городу - городу с легкой тенью паруса.

...месяца ...числа

Прощается с жизнью юноша-актер Кадзяку. Эти губы, очаровательно зардевшись, подрагивают, словно цветы на покачивающейся ранней сакуре. Театральный костюм с узором из огненных колокольчиков тяжело и холодно обвивает бледное, словно сердцевина желтого шиповника, умирающее мягкое тело. Хлынувшая яркая кровь рисует многоцветную радугу.
Хранивший верность всему унаследованному прежде молодой человек сейчас на какое-то мгновение вступает в тайный сговор с убийцей, который должен принять теряемое, принять то, что тот заставляет отдать.
Убийца, сжигающий себя стремлением к опасному месту, убийца, бросающийся в поток, - и есть то единственное, что непрерывно в этом потоке. Он живет, убивая и двигая этим к смерти себя самого.

...месяца ...числа. ПРОГУЛКА УБИЙЦЫ

Одним прекрасным весенним днем убийца - на приятной прогулке, его поклоны встречным спокойны и исполнены достоинства. Весенний лес, приветствуя его, шумит, как сам круговорот человеческой жизни.

Птичка поет - и я спою.
Пой, птичка, - и я спою...

Однако сейчас - пора исцеления. Исцеления от ожидания, избавления от противления, спасения и от всех обещаний; но его сердце - сердце убийцы, и это время его не тревожит. Ему все кажется бесполезным. Он не сможет бросить свое тело в этом месте, потому что презирает страсть к избавлению. Он убивает не для того, чтобы цветок снова принял форму цветка.
Эти мысли, подобные порханию мокрой от утренней росы бабочки, едва заметно нарушают чинность его походки.
Проплывает облако.
Лес на щедром ветру размахивает белыми изнанками листьев.
От всего этого убийце больно. И лес, и источник, и бабочки - птички; - всюду, куда ни кинешь взор, - печальный пейзаж с цветами и птицами.
Тропа и солнце. Все это раскрашивает образы времени.
Наверное, то, что вызывает в нем боль, - все-таки не раскаяние. То, что наполняет глаза его, его, настигающего жизнь, - не раскаяние. Может, оно и есть его здоровье. Клинок его - не всемогущ, его собственный клинок не способен убить даже это здоровье.
Выглядело ли величественным презрение на его лице? А может, малодушием было его уваженье к страданиям? Душа его рыдает без причины, и когда для обладания самым изящным, что только есть на свете, начинает не хватать себя самого - он снова кладет руку на свой клинок.

...месяца ...числа. ПЕСНЬ ВЫХОДЯЩИХ С РАДОСТЬЮ НАВСТРЕЧУ УБИЙЦЕ

Вот ветер принесло из царства мертвых.
Плод неба сумрачного - Солнце
под ветром западным
во всем своем сияньи закатилось
(сияние порока наполняет нас,
мерцая сквозь призывность этих форм):
Чужое людям всем
Чужое всем богам
во всем теперь подобное цветку
скатилось с грохотом.
Навстречу зреющему - выйди
и силой этой на мгновение заплачь,
и скорбью этой навсегда убей.

...месяца ...числа. УБИЙСТВО ГУЛЯЩЕЙ МУРАСАКИ

Чтобы убить ее, надо сперва убить этот пошлый костюм. До нее самой - в сердцевине костюма, до самого сокровенного, спрятанного в его глубине, я не могу добраться: там внутри она уже мертва. Каждую минуту она умирает навеки. Сотни тысяч, миллиарды смертей умирает она... Смерть для нее - ничто кроме танца. С тех пор, как танец вселился в нее, - мир снова стал пляской...
Луна - снег - цветы, горение пламени, неподвижность, стремление потока вырваться из плотины - все это танец; ароматами дышит он, овевая тело допевающей свою песнь Мурасаки. Ничто не тяготит ее в этом аромате Смерти, похожем на красную тушь; она вся раскована. И чем больше она избавляется от преград, тем глубже проникает в нее мой клинок, ближе к смерти ее. В этот миг у него - иной смысл: он не входит внутрь, но - выходит внутрь. Раскованность Мурасаки ранит меня, - нет, на меня обрушивается непосредственность. С падения начинается мое брошенное тело, подобно тому, как начинается утро с краешка лепестка розы. Убийце, наверное, известны самые разнообразные вещи. В самом деле, слова "убивать" - "узнавать" очень схожи друг с другом. О том, что есть молитва падению, что именно человек, отбросивший свое тело, должен стать вещью, неповторимой в своей красоте, - все это мы, словно роза, познавшая рассвет, знаем теперь хорошо.

...месяца ...числа

Убийца ходил в гавань сегодня.
Обращенное к свету пиратское судно готовилось к выходу в море. Блики утреннего солнца играли на корявом стволе у прибрежной сосны.
Там повстречал он одного из своих друзей-пиратов - Вожака. Тот провел его в одну из кают стоявшего на якоре судна. Якорь, увешанный гроздьями тяжелых кораллов, спускался в ярко-синюю воду. Управлял же всем этим незнакомый нам полдень.
- Ты идешь в неизвестность? - с завистью вопрошает убийца.
- В неизвестность? Вы это так зовете? А по-нашему это - царство потерянное. Пират летит. У него нет границ, нет длительности... Для нас не иметь невозможного - значит не иметь и возможного.
- Вы это открыли...
- Мы это просто видим.
Переплывая море, пират всегда возвращается именно туда, куда и плывет. Когда мы обходим острова, где расцветают цветы, мы ищем жар золота. Сокрытого в этих островах. Мы вездесущи. Говорят, мы бороздим море и занимаемся грабежом, но ведь богатство и без того всегда было нашим. Уже с рождения все сущее - наше. И я знаю, что сто восемьдесят прекрасных рабынь, захваченных недавно, - неважно, видели они нас когда-нибудь или нет, - всегда принадлежали нам.
И создание, и открытие - нечто "бывшее всегда", и значит - бесконечное.
Незнакомое - это потерянное. Потому что мы вездесущи.
Убийца! Не души совершенства, что подобно цветку. Именно море - и только море - делает пирата вездесущим. Переступи на наш борт через этот ничтожный порог, что сейчас перед тобою. Сильное - это хорошее. Слабые не могут вернуться. Сильные могут терять. Слабых терять заставляют. На другой мир они смотрят сквозь пальцы...
Стань же морем, Убийца! Когда утренний бриз трогает верхушки сосен, в груди у пиратов словно бы раскрывается колышущийся ветер. И мы снова, зажимая в ладонях священные нуса, возденем руки в молитвах своих Хатиману. Молитвы наши - за существование, за предрешенность. Молитвы вездесущих всегда таковы.
Стань же морем, Убийца! Море - берегами очерченная безбрежность. Когда космос бросает тень на чистейшую голубую воду, - это тень, которая существовала всегда.
Появившиеся вдруг из-за красных холмов проповедники, завидев убийцу, в страхе попадали на колени. В темной пучине пролива прошла мертвенно-бледным оттенком стая акул, всколыхнув жемчужные раковины. Сколько раз в тени знамени Хатимана поселялась Смерть - но каждый раз, налетая с южных своих островов, ветер пьянящий сметал ее вмиг.
- О чем задумался ты, убийца? Тебе нужно бы стать пиратом... Нет же - ты был пиратом. И сейчас ты к этому возвращаешься. Или ты скажешь, что уже не сможешь вернуться?
Но убийца молчал. Только слезы его текли, не переставая. Провал между ним и другими - для него неизбежен. Существует он изначально, поскольку с провала он начинается. Это и в миру вещь загадочная. Благоухание сливы разливается в кромешной тьме. Благоуханье - провал. Зреющие тихим полднем плоды - провал.
Что за жестокая милость - быть юным... Не говоря уже о том, что существуют, наверное, космические муки жизни, когда веришь, что можешь с собой что-то сделать.
Ветер приказывает блестеть зарослям на другой стороне; стоит ему лишь приблизиться к телу - и наползают на заросли тучи. Так ветер подымается постепенно, выше - над каждым из наших сердец. Сияние мира заключено в этом миге.
Что есть цветенье цветов?
С каждым днем увядающая все больше под лучами слабеющего осеннего солнца хризантема - почему сохраняет свои очертания? Почему их так трудно сдвинуть? Почему они так наполнены вероятностью своего распада, и тогда почему это может быть Вечностью?
Что до пиратов, то в отсутствие берегов нет Вечности, пусть даже он и сказал так - что дальше? Потому и не в силах убийца удержать этих слез.
Цветение одной только розы - большее утешение в круговерти человеческой жизни. Лишь потому убийца выдерживает: он не полетит к неизвестному. Что-то внутри у него всегда будет препятствием для прыжка, будет удерживать его от прыжка. Мягко - и безжалостно. Уподобляясь той чашечке цветка, что и в разгаре лета не теряет своей изумрудности. Она - удерживается. Потому что цветам не взлететь.
Пират! Слышал ли ты Повесть о горе Хибари? Повесть о кормилице принцессы, что притворилась безумной и бродила по Горе Поющих Жаворонков, продавая цветы? Давай торговать цветами, Пират? Давай притворимся для этого помешанными...

...месяца ...числа. УБИВАЮ ЧАХОТОЧНОГО БОЛЬНОГО

Эти ребра, похожие на крабьи конечности, этот мозг, зеленый, как водоросли; эти хрящевидные уши, подобные внутренностям грецких орехов, - их я уже давно ненавидел. Но сейчас все это только смешит меня. Какая умора... Какое свободное чувство!..
Это его: "Твоя взяла!.."
Их житейская мудрость эпохи мрака.
И в этом человек первобытный - несомненно, самый цивилизованный. Полдень - копия ночи.
(Потомок "полночной аристократии" понимал изящество Смерти. Для них быть убитым было даже почетно.)
Жизнь таким способом, подобно отливу уползающей по прибрежным дюнам волны, прежде казалась ярче. Ныне - перламутр облупился. Неужто не было хотя бы одного, кто тогда увидал бы средь ночи глубокой, что в неведомую эпоху зажжется свет, совсем не похожий на день?
Чтобы познать красоту бездействия, необходимо великодушие властителя.
Умиравшие сегуны Муромати сражались с ночью, подобной рисункам на лаке; и засыпали - в бездействии, схожем все с теми же лаковыми миниатюрами.
Но поток - всегда в напряжении, а это и есть бездействие. Смочь заметить постоянно сокрытые в природе свет и тень...
Здесь - и желание бросить, оставить тело свое, уподобившись перелетным птицам: желание - великодушно, но не различимо без нашей тоски.
Не было ли человека, сказавшего так когда-то?
Когда весенняя пташка, на балкон опустившись, поет меж веток цветущей сакуры; когда движение облаков становится чуть беспокойнее, чем всегда...
Приходит лето, и облака догорают спокойно; а немного спустя - и осень, вовремя попридержавшая свое изобилие...
Надевая доспехи, сберегают себя от ран; но - лишь благодаря доспехам. Не было ли хоть одного, пробормотавшего это когда-то для самого себя?
Что ж: убийца, пожалуй, споет.
Вы - трусы. Вы - трусы. Вы - трусы. Вас - зовут храбрецами. ...месяца ...числа И я мог бы научить, что когда убийцу не понимают, он умирает. Но даже в самых пучинах той чащи непонимания поют птицы и расцветают цветы. Озабоченность целью - это уже одно из слабых мест. Сознание - это уже одно из слабых мест. Чтобы сделать мою грацию совершенной, чтоб избавить меня от мельчайшей из ненавидимых в себе слабостей, - этим слабостям и несовершенству неразборчивую молитву повелит прокричать Убийце его новое Утро, которое он обретет.

2

Патриотизм

1

Двадцать восьмого февраля 1936 года, на третий день известных событий, поручик гвардейского транспортного батальона Синдзи Такэяма, потрясенный известием о том, что его ближайшие друзья оказались в числе заговорщиков, не в силах смириться с приказом о подавлении мятежа, в одной из комнат своего особняка (дом шесть на улице Аоба, район Ецуя) сделал харакири собственной саблей; его супруга Рэйко последовала примеру любимого мужа и тоже лишила себя жизни. В прощальной записке поручика была всего одна фраза: "Да здравствует императорская армия!" Жена тоже оставила письмо, в котором приносила извинения родителям за то, что уходит из жизни раньше их, и заканчивала словами: "Настал день, к которому должна быть готова жена офицера". Последние минуты жизни мужественной пары были таковы, что дрогнуло бы даже самое каменное сердце. Поручику исполнился тридцать один год, Рэйко - двадцать три. Со дня их свадьбы не прошло и полугода.
2

Те, кто присутствовал на бракосочетании или хотя бы видел свадебную фотографию, в один голос восхищались красотой молодой пары. Поручик, затянутый в парадный мундир, стоял подле невесты, горделиво расправив плечи, правая рука на эфесе сабли, в левой - фуражка. Лицо сурово, широко раскрытые глаза горят молодой отвагой и прямотой. А очарование невесты, одетой в белоснежное свадебное кимоно, просто не поддавалось описанию. Плавный изгиб бровей, большие глаза, тонкий нос, полные губы - во всех этих чертах неповторимо сочетались чувственность и благородство. Из рукава кимоно целомудренно выглядывала кисть руки, державшей веер; изящно расставленные пальцы напоминали нежные лепестки луноцвета.
После того как супруги покончили с собой, люди, глядя на памятную фотографию, вздыхали и говорили, что такие идеальные, на первый взгляд, союзы всегда приносят несчастье. Казалось, что молодые, застывшие у золотой лаковой ширмы, видят своими ясными глазами лик скорой смерти.
Новобрачные поселились в особняке на улице Аоба, который подыскал для них один из сватов, генерал-лейтенант Одзэки. Впрочем, "особняк" - сказано слишком громко: это был небольшой домик с маленьким садом. В две комнатки первого этажа почти не заглядывало солнце, поэтому спальню (она же гостиная) супруги решили устроить наверху. Прислуги у них не было, Рэйко управлялась по хозяйству сама.
От свадебного путешествия в связи с трудными для отечества временами решено было отказаться. Первую ночь молодые провели под крышей своего нового дома. Прежде чем лечь в постель, поручик положил себе на колени обнаженную саблю и произнес перед Рэйко небольшую речь. Жена офицера, сказал он, должна всегда быть готова к тому, что ее муж погибнет. Может быть, это произойдет послезавтра. "Не дрогнешь ли ты, когда наступит роковой день?" - спросил он. Рэйко поднялась, выдвинула ящичек шкафа и достала самое драгоценное из своего приданого - кинжал, врученный ей матерью. Как и муж, она молча положила обнаженный клинок себе на колени. Между супругами был заключен безмолвный договор, и поручик никогда больше не подвергал испытанию свою молодую жену.
За несколько месяцев, прошедших после свадьбы, красота Рэйко расцвела и засияла, словно луна на прояснившемся после дождя небосклоне.
Оба были молоды, полны сил, и страсть их не утихала. Они предавались любви не только по ночам - часто, вернувшись со службы, поручик не успевал даже скинуть пропыленный мундир, так не терпелось ему заключить в объятия молодую жену. Рэйко отвечала ему не меньшей страстностью. В первый же месяц замужества она вкусила неизъяснимое блаженство, и, зная это, поручик был счастлив.
Белое, прекрасное тело Рэйко, ее упругие груди, целомудренные и неприступные, раз доверившись любви, зажглись чувственным огнем. Молодые отдавались ласкам с пугающей серьезностью, которая не оставляла их даже в высший миг наслаждения.
На учениях в краткие минуты отдыха поручик думал о жене; Рэйко, оставаясь дома одна, постоянно видела перед собой образ любимого. Достаточно ей было взглянуть на свадебную фотографию, и она убеждалась, что ее счастье не сон. Рэйко вовсе не казалось странным, что мужчина, всего несколько месяцев назад бывший совершенно чужим, стал солнцем, которое освещало всю ее вселенную.
Отношения супругов зиждились на глубокой нравственной основе - ведь закон, установленный императором, гласил: "Муж и жена должны жить в полной гармонии". Рэйко никогда и ни в чем не перечила мужу, ни разу не возникло у поручика повода быть ею недовольным. В гостиной первого этажа, на алтаре, стояла фотография императорской фамилии, и каждое утро, перед тем как поручик отправлялся на службу, молодые низко кланялись портрету. Рэйко ежедневно поливала священное деревце сакаки, росшее в кадке перед алтарем, и его зелень всегда была свежей и пышной.
3

Дом поручика находился неподалеку от особняка министра-хранителя печати Сайто [Макото Сайто (1858-1936) - бывший премьер-министр (1932-1934); был убит заговорщиками в первый день мятежа], но выстрелов, раздавшихся на рассвете 26 февраля, супруги не слышали. Трагический эпизод длился не более десяти минут, и поручика разбудила не стрельба, а звук трубы, разорвавший заснеженные предутренние сумерки, объявляя тревогу. Офицер рывком поднялся с постели, молча натянул форму, схватил саблю, которую подала ему жена, и выбежал на покрытую снегом темную улицу. До вечера 28-го Рэйко его больше не видела.
Из сообщений по радио она узнала, что произошло. Эти два дня она провела тихо, в полном одиночестве, за плотно закрытыми дверьми.
В лице мужа, спешившего уйти в снег и темноту, Рэйко прочла решимость принять смерть. Если он не вернется живым, она была готова последовать за ним. Не спеша, Рэйко стала приводить в порядок свои вещи. Выходные кимоно она решила оставить на память своим бывшим школьным подругам и, завернув наряды в бумагу, написала сверху имена и адреса. Муж учил ее никогда не думать о завтрашнем дне и жить днем сегодняшним, поэтому дневника Рэйко не вела и была лишена наслаждения медленно перечитывать странички счастливых воспоминаний последних месяцев, сжигая листок за листком. Возле радиоприемника стояла маленькая коллекция Рэйко: фарфоровые собака, заяц, крот, медведь, лиса и еще ваза и кувшинчик. Молодая женщина подумала, что эти вещи вряд ли подойдут для памятных сувениров. Неудобно будет и попросить, чтобы их положили с ней в гроб. Рэйко показалось, что мордочки фарфоровых зверьков жалобно и неприкаянно кривятся.
Она взяла крота в руку, но мысленно была уже далеко от своего детского увлечения; ее глаза видели ослепительное сияние Великого Смысла, олицетворением которого являлся муж. Она рада понестись на солнечной колеснице навстречу смерти, но еще есть в запасе несколько часов, чтобы заняться милыми пустяками. Собственно говоря, милы эти безделушки ей были когда-то давно; сегодня она любила лишь воспоминание о той невинной привязанности. Сердце наполняла куда более жгучая страсть, нестерпимое ощущение счастья... Ибо Рэйко никогда не думала о радостях, дарованных ей плотью, как об обычном удовольствии. Холод февральского дня, прикосновение фарфора леденили ее тонкие пальцы, но стоило Рэйко вспомнить сильные руки мужа, сжимающие ее в объятиях, и сразу откуда-то снизу, из-под безупречных складок узорчатого кимоно, подступала горячая влажная истома, способная растопить любые снега.
Смерть, витавшая где-то рядом, не страшила Рэйко; дожидаясь любимого, она твердо верила: все, что он сейчас чувствует и думает - его страдания, его мука, так же как тело мужа, дававшее ей счастье, - влечет ее за собой к наслаждению, имя которому "смерть". В этой мысли, чувствовала Рэйко, даже в малой части этой мысли, легко может раствориться все ее существо.
Из сводок новостей Рэйко узнала, что в рядах заговорщиков оказались лучшие друзья ее мужа. Это известие уничтожило последние сомнения. Рэйко все с большим нетерпением ожидала императорского рескрипта, видя, как к восстанию, которое вначале именовали "движением за национальное возрождение", постепенно пристает позорное клеймо "мятежа". Из части, в которой служил поручик, не поступало никаких вестей. Занесенный снегом город с минуты на минуту ждал начала боевых действий.
Двадцать восьмого февраля, на закате, Рэйко со страхом услышала громкий стук в дверь. Она бросилась в прихожую и дрожащими руками отперла замок. Человек, чей неподвижный силуэт расплывчато темнел за матовым стеклом, молчал, но Рэйко сразу узнала мужа. Никогда еще засов не казался ей таким тугим. Он никак не желал открываться.
Дверь не успела еще полностью распахнуться, а поручик, в защитного цвета шинели и заляпанных снегом сапогах, уже шагнул в прихожую. Он задвинул засов и повернул в замке ключ. Рэйко не сразу поняла значение этого жеста.
- Добрый вечер, - поклонилась она, но поручик на приветствие не ответил. Он отстегнул саблю и стал раздеваться. Рэйко помогла ему. Шинель была сырой и холодной; от нее не пахло конюшней, как в сухие, солнечные дни; сегодня она показалась Рэйко необычайно тяжелой. Жена повесила шинель на вешалку и, зажав саблю и портупею под мышкой, последовала за мужем в крошечную гостиную нижнего этажа.
В ярком свете лампы заросшее щетиной лицо поручика показалось Рэйко чужим. Щеки ввалились и потемнели. Обычно, возвращаясь со службы в хорошем настроении, он первым делом переодевался в домашнее и требовал немедленно подавать ужин. Сегодня поручик сел за стол прямо в форме и понуро опустил голову. Рэйко не стала спрашивать, пора ли накрывать на стол.
Помолчав немного, муж произнес:
- Я ни о чем не знал. Они не позвали меня с собой. Наверное, из-за того, что я недавно женился. Там Кано, и Хомма, и Ямагути...
Рэйко, как наяву, увидела перед собой румяные лица молодых офицеров, друзей ее мужа, так часто бывавших у них в доме.
- Завтра должны огласить высочайший рескрипт. Их объявят мятежниками. Я буду обязан повести на них своих солдат... Я не могу этого сделать. Не могу... Меня сменили из охранения, - продолжал он после паузы, - и разрешили провести сегодняшнюю ночь дома. Завтра утром, верно, придется атаковать. Рэйко, это выше моих сил.
Рэйко сидела напротив, не поднимая глаз. Она прекрасно понимала, что муж сообщает ей о своем решении умереть. Решение уже принято. Голос его звучал с особой неколебимой силой, потому что за каждым словом стояла смерть, этот мрачный и недвижный фон. Поручик говорил о своих душевных муках, но сердце его не ведало колебаний.
Молчание, воцарившееся затем в гостиной, было чистым и прозрачным, как ручей талой воды с гор. Впервые за два дня непрерывной пытки, сидя у себя дома лицом к лицу с молодой, прелестной женой, поручик почувствовал, как на его душу нисходит покой. Он знал, что можно ничего больше не объяснять, - она и так все понимает.
- Ну вот... - Поручик поднял глаза. Несмотря на бессонные ночи, их взгляд был острым и незамутненным. Теперь они смотрели прямо в лицо Рэйко. - Сегодня ночью я сделаю харакири.
Рэйко не дрогнула. В ее огромных глазах было такое напряжение, что казалось, этот взгляд вот-вот зазвенит пронзительным колокольчиком.
- Я готова, - не сразу ответила она. - Позволь мне последовать за тобой.
Поручик почувствовал, что сила этого взгляда почти подавляет его. Слова сорвались с губ сами собой, словно в бреду:
- Ладно. Стало быть, вместе. Но я хочу, чтобы ты видела, как я умру. Согласна?
Ему самому было непонятно, как он мог так легко, почти небрежно, дать ей разрешение на этот страшный шаг. Но, когда слова прозвучали, сердца обоих захлестнула жаркая волна счастья. Рэйко была растрогана безоговорочным доверием мужа. Она знала, как важно для поручика, чтобы ритуал его смерти прошел безупречно. У харакири непременно должен быть свидетель, и то, что на эту роль он выбрал ее, говорило о высочайшей степени уважения. И еще больший знак доверия то, что поручик не заставлял ее умирать первой, а значит, лишал себя возможности проверить, выполнит ли жена свое обещание. Будь он обыкновенным подозрительным мужем, Рэйко погибла бы раньше его - так обычно и происходит при двойных самоубийствах.
Поручик считал, что решение Рэйко, подтвердившее клятву, которую она дала в первую брачную ночь, было плодом его воспитания и его наставлений. Эта мысль внушала ему гордость. Лишенному самовлюбленности поручику и в голову не пришло, что жена могла решиться на смерть из одной только любви к нему.
Радость, охватившая души обоих, была столь велика и неподдельна, что лица супругов осветились улыбкой. У Рэйко возникло такое ощущение, словно им предстоит еще одна первая брачная ночь. Не было впереди ни боли, ни смерти - лишь вольный и бескрайний простор.
- У меня готова ванна. Примешь?
- Да.
- А ужинать будешь?
Слова эти были произнесены так обыденно, что поручику на миг показалось, будто все предшествующее - плод его воображения.
- Есть, наверное, не стоит. Вот сакэ бы выпить неплохо.
- Хорошо.
Рэйко встала, чтобы достать из шкафа халат мужа, и попросила его заглянуть внутрь. Поручик подошел и молча прочитал адреса подруг Рэйко, написанные на свертках с нарядами. Увидев новое доказательство обдуманности ее решения, он не испытал ни малейшей грусти, лишь сердце наполнилось еще большей нежностью. Рэйко была сейчас так похожа на юную жену, горделиво показывающую мужу свои милые бестолковые покупки, что, не в силах сдержать любви, поручик обнял ее сзади и поцеловал.
Небритая щетина кольнула ей шею, и Рэйко, для которой в этом прикосновении заключалось все ощущение жизни, поцелуй показался необычайно свежим - ведь скоро всему наступит конец. Мгновения наливались силой, просыпалась каждая клеточка тела. Рэйко приподнялась на цыпочки, подставляя шею губам мужа.
- Сначала ванну, потом сакэ, а потом... Постели наверху, - прошептал ей на ухо поручик. Рэйко кивнула.
Он рывком скинул мундир и вошел в ванную. Прислушиваясь к плеску воды, Рэйко разожгла в гостиной жаровню и стала подогревать сакэ.
Затем она отнесла в ванную халат, пояс и белье и спросила мужа, хорошо ли нагрелась вода. Поручик сидел в клубах пара и брился, мускулы на его могучей спине ходили под кожей вслед за движением рук.
Все было как в самый обыкновенный день. Рэйко быстро приготовила закуску из того, что нашлось в доме. Руки не дрожали, работа шла споро, даже лучше, чем обычно. И все же время от времени где-то глубоко в груди возникал странный трепет. Он вспыхивал на миг, подобно разряду дальней молнии, и тут же исчезал. А в остальном все шло как всегда.
Поручик, бреясь в ванной, чувствовал, как из разогревшегося тела уходит усталость, вызванная сомнениями и душевными муками. Несмотря на ожидающую его смерть, все существо офицера было исполнено радостного ожидания. Из комнаты доносились шаги хлопотавшей жены, и в нем проснулось здоровое физическое желание, о котором за последние два дня он забыл и думать.
Поручик не сомневался в том, что радость, с которой они приняли решение умереть, была неподдельной. В тот миг, хотя они об этом и не думали, оба почувствовали, что их сокрытое от всех счастье находится под надежной защитой Высшей Справедливости, Божественной Воли и несокрушимой Нравственности. Прочтя в глазах друг друга готовность принять достойную смерть, поручик и его жена вновь осознали, какая мощная стальная стена, какая прочная броня Истины и Красоты оберегает их. Поэтому поручик был уверен, что никакого противоречия между зовом плоти и патриотическим чувством нет, наоборот, две эти страсти естественным образом сливались для него воедино.
Внимательно глядя в затуманенное от пара зеркало, темное и потрескавшееся, поручик водил бритвой очень осторожно: скоро на этом лице застынет маска смерти, поэтому нежелательно, чтобы ее уродовали порезы. Свежевыбритое лицо помолодело и стало словно излучать сияние, - казалось, даже старое зеркало посветлело. В союзе этой лучезарной молодости со смертью было что-то невыразимо элегантное.
Неужели на эти черты скоро ляжет тень смерти! Уже и сейчас лицо наполовину как бы перестало принадлежать поручику и походило скорее на каменный лик памятника погибшему воину. Офицер на миг закрыл глаза. Мир скрылся во тьме, ведь видеть может только живой.
Когда поручик вышел из ванной, его гладко выбритые щеки отливали глянцевой голубизной; он сел возле жаровни, на которой нагревалось сакэ. Рэйко все приготовила и даже успела наскоро привести себя в порядок. Щеки ее покрывал нежный румянец, губы влажно блестели - поручик не увидел в лице жены ни малейшего признака печали. Довольный выдержкой Рэйко, он вновь подумал, что не ошибся в своем выборе.
Осушив чарку, поручик наполнил ее вновь и протянул жене. Рэйко никогда еще не пробовала вина, она послушно поднесла сакэ к губам и с опаской отпила.
- Иди ко мне, - позвал поручик.
Рэйко приблизилась к мужу, наклонилась, и он крепко ее обнял. Грудь ее затрепетала, радость и грусть смешались и забурлили, подогретые крепким сакэ. Поручик сверху заглянул жене в глаза. Последнее женское лицо, последнее человеческое лицо, которое ему суждено увидеть. Он не спеша и очень внимательно всматривался в дорогие черты, как путник, любующийся прекрасным пейзажем, который ему уж не увидеть вновь. Поручик смотрел и не мог наглядеться: мягкие сильные губы согревали холодную правильность этой красоты. Он наклонился и поцеловал их. Вдруг он заметил, что, хотя лицо жены не дрогнуло ни единым мускулом, из-под длинных ресниц закрытых глаз, поблескивая, катятся слезы.
"Пойдем в спальню", - предложил поручик, но Рэйко сказала, что прежде примет ванну. Он поднялся наверх один, вошел в спальню, успевшую прогреться от включенной газовой печки, и, широко раскинувшись, лег на постель. Все было как обычно, даже час тот же. Сколько раз по вечерам лежал он так, поджидая жену.
Положив руки под голову, поручик смотрел на потолок, туда, где темнели не освещенные лампой доски. Чего он ждет - смерти или безумного чувственного наслаждения? Одно ожидание наслаивалось на другое, и казалось, что смерть и есть объект его вожделения. Как бы там ни было, никогда еще поручик не испытывал столь всеобъемлющего ощущения свободы.
За окном проехал автомобиль. Завизжали шины, скользя по заснеженной мостовой. Прогудел клаксон, стены домов отозвались эхом... Житейское море продолжало существовать своей привычной суетой, лишь здесь, в комнате, был одинокий островок. За его пределами простиралась огромная мятущаяся страна, которой поручик отдал свое сердце. Ради нее он жертвовал жизнью. Но заметит ли отечество гибель того, кто убьет себя ради идеи? Пусть не заметит! Поле брани поручика не будет осенено славой, ему не суждено проявить доблесть в бою, но именно здесь проходит линия фронта его души.
Послышались шаги поднимающейся по лестнице Рэйко. Крутые старые ступени скрипели под ее ногами. Поручик любил этот звук, как часто дожидался он в постели прекрасной музыки старой лестницы. Подумав, что сейчас он слушает знакомый скрип в последний раз, поручик весь обратился в слух, он желал насладиться каждым мгновением. И мгновения засияли радужными самоцветами.
Рэйко повязала поверх купального халата алый пояс, казавшийся в полумраке спальни почти черным. Поручик потянулся к узлу, Рэйко помогла ему, и пояс змеей соскользнул на пол. Муж просунул руки в широкие рукава халата, она прижала локтями его ладони к телу, и, ощутив прикосновение горячей плоти, он затрепетал от страсти.
Они сами не заметили, как остались обнаженными возле пылающей газовой печки.
Их души, тела и мысли были полны сознанием того, что это - в последний раз. Словно невидимая кисть написала слова ПОСЛЕДНИЙ РАЗ на их коже.
Поручик прижал к себе молодую жену, и они слились в поцелуе. Его язык заскользил по ее рту; неведомая пока еще смертная мука обострила чувства, прикосновение обжигало, как раскаленное докрасна железо. Предстоящая агония придавала наслаждению неиспытанную доселе утонченность и чистоту.
- Покажи мне свое тело. Хочу полюбоваться им в последний раз, - прошептал поручик. Он повернул абажур лампы так, чтобы свет падал на постель.
Рэйко, закрыв глаза, лежала без движения. Свет, лившийся сбоку, рельефно оттенял все выпуклости и впадины прекрасной белой плоти. С эгоистичным удовлетворением поручик подумал, что, умерев первым, не увидит гибели этой красоты.
Не спеша запечатлевал он в памяти восхитительную картину. Одной рукой он погладил Рэйко по волосам, а другой медленно провел по милому лицу, нагнулся и припал губами, целуя уголки глаз. Ясный высокий лоб... Тень длинных ресниц под тонкими бровями... Прямой, безупречный нос... Полные, красиво очерченные губы, влажная белизна зубов... Нежный румянец щек и маленький изящный подбородок... Перед поручиком будто предстал сияющий лик смерти, и он стал жадно осыпать белоснежное горло, куда скоро вонзится острие кинжала, поцелуями, пока кожа не порозовела. Потом он вернулся к губам и принялся ласково и ритмично водить своим ртом по рту Рэйко. Если закрыть глаза, можно было представить, что весь мир слегка покачивается на волнах.
Потом губы поручика послушно следовали за его взглядом. Затвердевшие от поцелуев соски, что увенчивали высокие груди, были похожи на почки горной вишни. Руки от плеч плавными округлыми линиями постепенно сужались к запястьям. Тонкие пальцы - те самые, что держали веер на свадебной фотографии, - застенчиво прятались в ладонь от горячих губ поручика. Ложбинка между грудью и животом сочетала податливость и упругую силу; ниже начинались крутые изгибы бедер, но здесь тело еще как бы было подчинено сдержанности и дисциплине. Ослепительная белизна живота в приглушенном свете лампы напоминала налитое в широкое блюдо молоко; посередине темнела крошечная впадинка, словно след от дождевой капли. Ниже, где тени сгущались, чернела мягкая поросль волос; от трепетной, налитой страстью плоти все явственней исходил благоуханный аромат.
Дрожащим голосом Рэйко произнесла:
- Я тоже хочу... В последний раз...
Впервые обращалась она к мужу со столь решительной просьбой; казалось, нечто, до сих пор тщательно скрываемое робостью, вырвалось на волю. Поручик безропотно откинулся на спину. Белое женское тело приподнялось; желая во всем следовать примеру мужа, Рэйко ласково прикрыла пальцами неотрывно смотревшие на нее глаза.
В порыве нежности, с раскрасневшимся лицом она прижала к груди коротко остриженную голову мужа. Жесткий ежик волос больно колол кожу, нос поручика был холодным, а дыхание - горячим. Рэйко отодвинулась и впилась взглядом в это мужественное лицо. Густые брови... Прикрытые веки... Крупный нос... Плотно сжатые красивые губы... Глянцево-синеватые после бритья щеки... Рэйко поцеловала милые черты. Потом - мощную шею, широкие плечи, выпуклую, словно заслоненную двумя щитками мускулов грудь. От подмышек, затененных могучими мышцами плеч и груди, шел сладковатый печальный запах, в котором странным образом ощущалось предчувствие смерти молодого тела. Кожа поручика отливала цветом спелой пшеницы, живот был прикрыт рельефным панцирем мускулатуры. Глядя на эту крепкую плоть, Рэйко представила ее искромсанной и растерзанной. Слезы ручьями хлынули из глаз, и она долго целовала живот мужа.
Почувствовав, что ему на кожу капают слезы, поручик обрел новое мужество, теперь он не сомневался, что вынесет любую муку.
Излишне рассказывать о том, какое блаженство испытали супруги после подобного прощания. Поручик сжал в могучих объятиях горько плачущую жену, лица обоих прильнули друг к другу с неистовой силой. Рэйко вся дрожала. Одно залитое потом тело слилось с другим, и, казалось, ничто уже не сможет их разъединить, они превратились в единое целое. Рэйко закричала. Она словно падала с огромной высоты в бездну, а потом, внезапно обретя крылья, вновь взмывала ввысь. Поручик задыхался, как полковой знаменосец на марше... Одна волна страсти сменялась другой, молодые супруги не ведали усталости в стремлении к новым и новым вершинам.
4

Когда поручик наконец оторвался от тела Рэйко, это не означало, что он насытился. Его вынудило остановиться опасение израсходовать силы, которые понадобятся для харакири. И еще ему не хотелось, чтобы последние прекрасные моменты их любви поблекли, размытые пресыщением.
Видя, что муж отодвинулся, Рэйко, как всегда, тут же подчинилась его воле. Обнаженные, они лежали на спине, держась за руки, и смотрели в темный потолок. Пот скоро высох, но жарко пылавшая печка не давала замерзнуть. Ночь была тиха, движение на улице уже прекратилось, а грохот поездов и трамваев от станции Ецуя сюда не долетал, приглушенный парком дворца Акасака. Находясь в этом мирном уголке столицы, трудно было поверить, что где-то сейчас готовятся к бою две враждующие армейские группировки.
Супруги лежали неподвижно, наслаждаясь идущим изнутри теплом и заново переживая минуты райского блаженства: каждый миг, вкус каждого незабываемого поцелуя, соприкосновение тел, ощущение счастья, от которого замирало сердце. Но с темных досок потолка на них уже смотрело лицо смерти. Наслаждение кончилось и больше никогда к ним не вернется. И все же оба подумали: даже если бы им была суждена долгая жизнь, такого экстаза они никогда бы уже не испытали.
И их сплетенные пальцы - они тоже скоро разомкнутся. Не будет больше этого деревянного узора на потолке. Приближение смерти с каждым мигом ощущалось все явственнее. И времени больше не оставалось. Надо было собрать все мужество и самим шагнуть навстречу смерти.
- Ну что ж, пора готовиться, - нарушил молчание поручик. Слова были исполнены решимости, но никогда еще Рэйко не слышала, чтобы голос мужа звучал так ласково и мягко.
Они встали. Предстояло еще многое сделать.
Поручик ни разу не помогал жене убирать постель. Теперь же он сам быстро открыл шкаф и засунул туда скатанные футоны [ватный тюфяк].
Он выключил печку, поставил на место лампу, и комната, еще днем убранная Рэйко, приобрела такой вид, будто семья ожидала какого-то важного гостя.
- Сколько тут было выпито, - вздохнул поручик. - С Кано, Хоммой, Ногути...
- Да, они любили застолье.
- Ничего, скоро мы с ними встретимся. Представляю, как они будут надо мной подшучивать, увидев, что я привел и тебя.
Прежде чем спуститься на первый этаж, поручик обернулся и окинул взглядом опрятную, ярко освещенную комнату. Перед его мысленным взором вновь предстали лица друзей, молодых офицеров, их шумные хмельные разговоры, наивное бахвальство. Не думал он во время тех веселых пирушек, что в один прекрасный день в этой самой комнате взрежет себе живот.
Сойдя по лестнице, супруги занялись приготовлениями. Поручик пошел в туалет, потом в ванную. Тем временем Рэйко аккуратно сложила купальный халат мужа и принесла в ванную его форму и новую накрахмаленную набедренную повязку. Положила на столик в малой гостиной листы бумаги для предсмертных писем и села натирать тушь. Для себя она уже решила, что напишет.
Пальцы Рэйко с силой терли палочку туши о золотые буквы тушечницы, и вода в ней мутнела и чернела. Рэйко запрещала себе думать о том, что ровные движения ее пальцев и монотонное шуршание служат одной цели - приблизить конец. Нет, это обычная работа по дому, средство провести время, оставшееся до встречи со смертью. Но податливость палочки, уже легко скользившей по тушечнице, усиливающийся запах туши - все это казалось ей невыразимо зловещим.
Из ванной вышел поручик, надевший мундир прямо на голое тело. Он молча сел, взял кисточку и нерешительно поглядел на чистый лист бумаги.
Рэйко отправилась переодеться в белое кимоно. Когда она, умывшись и слегка подкрасив лицо, вернулась в комнату, прощальное письмо поручика уже было написано.

"Да здравствует Императорская Армия! Поручик Синдзи Такэяма".

Рэйко села напротив мужа и тоже стала писать. Поручик очень серьезно и внимательно смотрел, как белые пальцы жены выводят по бумаге иероглифы.
Затем он пристегнул саблю, Рэйко засунула за пояс кинжал, и супруги, держа в руках предсмертные письма, подошли к алтарю и склонились в безмолвной молитве.
Погасив свет на первом этаже, поручик стал подниматься наверх. На середине лестницы он обернулся и поразился красоте Рэйко - та, опустив глаза, следовала за ним из мрака в своем белоснежном наряде.
Письма положили рядом, в токонома гостиной второго этажа. Поручик хотел снять со стены какэдзику [каллиграфическая надпись на продолговатой полосе бумаги или шелка], но передумал: там было выведено великое слово "Верность", и он решил, что их сват, генерал-лейтенант Одзэки, написавший эти иероглифы, извинит его, если до свитка долетят брызги крови.
Поручик сел на пол спиной к стене и положил саблю на колени. Рэйко опустилась на соседний татами; поскольку она была в белом, алая помада на губах казалась ослепительно яркой.
Супруги сидели рядом и смотрели друг другу в глаза. Взглянув на саблю, что лежала поперек коленей мужа, Рэйко вспомнила их первую ночь, и грусть стала почти невыносимой. Тогда поручик произнес сдавленным голосом:
- У меня нет секунданта, поэтому резать буду глубоко. Наверное, зрелище будет не из приятных, но ты не пугайся. Любую смерть страшно наблюдать со стороны. Пусть это не лишит тебя мужества. Хорошо?
- Хорошо, - низко склонила голову Рэйко.
Глядя на стройную фигуру жены, облаченную в белые одежды, поручик вдруг почувствовал, что его охватывает странное хмельное возбуждение. Сейчас она увидит мужа в новом качестве, исполняющим свой воинский долг. Ибо ожидающая его смерть не менее почетна, чем гибель на поле брани. Он покажет жене, как вел бы себя в сражении.
На миг воображением поручика овладела захватывающая фантазия. Одинокая гибель в битве и самоубийство на глазах прекрасной супруги - он как бы готовился умереть в двух измерениях сразу, и это ощущение вознесло его на вершину блаженства. Вот оно, подлинное счастье, подумал он. Погибнуть под взглядом жены - все равно что умереть, вдыхая аромат свежего бриза. Ему выпала особая удача, досталась привилегия, недоступная никому другому. Белая, похожая на невесту, неподвижная фигура олицетворяла для поручика все то, ради чего он жил: Императора, Родину, Боевое Знамя. Все эти святые символы смотрели на него ясным взором жены.
Рэйко, наблюдая за готовящимся к смерти мужем, тоже думала, что вряд ли в мире существует зрелище более прекрасное. Мундир всегда шел поручику, но сейчас, когда он, сдвинув брови и сжав губы, смотрел в глаза смерти, лицо его обрело неповторимую мужественную красоту.
- Все, пора, - сказал поручик.
Рэйко низко, головой в пол, поклонилась ему. Куда-то вдруг ушли все силы - она никак не могла разогнуться. Плакать нельзя, сказала она себе, лицо накрашено. Но слезы текли сами.
Когда она наконец выпрямилась, то сквозь туманную пелену слез увидела, что муж, уже обнажив клинок, обматывает его белой тканью, что осталось сантиметров двадцать голой стали.
Покончив с этим и положив саблю на пол, поручик скрестил ноги и расстегнул ворот мундира. На жену он больше не смотрел. Его пальцы расстегивали одну за другой плоские медные пуговицы. Обнажилась смуглая грудь, потом живот. Поручик снял ремень, спустил брюки - показалась ярко-белая ткань набедренной повязки. Он стянул ее пониже, еще больше открывая тело, и сжал в правой руке обмотанный белым клинок. Глаза поручика не отрываясь смотрели на голый живот, левой рукой он слегка поглаживал себя чуть ниже талии.
Забеспокоившись, достаточно ли остра сабля, офицер спустил брюки до половины и легонько полоснул себя по ноге. На коже вспыхнул красный рубец, кровь несколькими тоненькими ниточками побежала по бедру, посверкивая в ярком электрическом свете.
Рэйко впервые видела кровь мужа, у нее перехватило дыхание. Она взглянула ему в лицо. Поручик оценивающе осматривал разрез. Рэйко сразу стало спокойнее, хоть она и понимала, что это чувство облегчения ложное.
Тут поручик поднял глаза и впился в лицо жены жестким, ястребиным взглядом. Клинок он установил перед собой, а сам приподнялся, чтобы тело нависало над саблей. По тому, как напряглись мускулы плеч под кителем, было видно, что поручик собрал все силы. Он намеревался вонзить острие в левую нижнюю часть живота как можно глубже. Яростный крик разорвал тишину комнаты.
Хотя поручик нанес удар сам, ему показалось, что кто-то другой проткнул его тело толстым железным прутом. В глазах потемнело, и на несколько мгновений он перестал понимать, что с ним происходит. Обнаженная сталь ушла в тело до самой ткани, кулак поручика, сжимавший клинок посередине, уперся в живот.
Сознание вернулось к нему. Клинок пронзил брюшную полость, это несомненно, подумал он. Дышать было трудно, грудь тяжело вздымалась, где-то очень далеко - не может быть, чтобы это происходило в его теле, - родилась чудовищная боль, словно там раскололась земля и из трещины вырвалась огненная лава. Со страшной скоростью боль подкатывала все ближе и ближе. Поручик впился зубами в нижнюю губу, сдерживая крик.
"Вот оно какое, харакири, - подумал он. - Будто на голову обрушился небесный свод, будто зашатался и перевернулся весь мир". Собственные воля и мужество, казавшиеся несокрушимыми до того, как клинок впился в тело, вытянулись тонкой стальной ниткой, и мысль о том, что надо изо всех сил держаться за эту нитку, наполнила душу поручика тревожной тоской. Кулак, державший саблю, весь вымок. Офицер увидел, что и рука, и белая ткань покрыты кровью. Набедренная повязка тоже стала ярко-алой. "Странно, что, испытывая эту муку, я так ясно все вижу и что мир существует, как прежде", - подумал он.
С того самого момента, когда поручик пропорол себе саблей низ живота и лицо его страшно побледнело, словно на него опустился белый занавес, Рэйко изо всех сил боролась с неудержимым порывом броситься к мужу. Делать этого нельзя, она должна сидеть и смотреть. Она - свидетель, такую обязанность возложил на нее супруг. Муж был совсем рядом, на соседнем татами, она отчетливо видела его искаженное лицо с закушенной губой, в нем читалось невыносимое страдание, но Рэйко не знала, как помочь любимому.
На лбу поручика блестели капли пота. Он зажмурил глаза, потом открыл их вновь. Взгляд его утратил всегдашнюю ясность и казался бессмысленным и пустым, словно у какого-то зверька.
Мучения мужа сияли ярче летнего солнца, они не имели ничего общего с горем, раздиравшим душу Рэйко. Боль все росла, набирала силу. Поручик стал существом иного мира, вся суть его бытия сконцентрировалась в страдании, и Рэйко почудилось, что ее муж - пленник, заключенный в клетку боли, и рукой до него уже не достать. Ведь она сама боли не испытывала. Ее горе - это не физическая мука. У Рэйко возникло чувство, будто кто-то воздвиг между ней и мужем безжалостную стеклянную стену.
Со дня свадьбы весь смысл жизни Рэйко заключался в муже, каждый его вздох был ее вздохом, а сейчас он существовал отдельно от нее, в плену своего страдания, и она, охваченная скорбью, утратила почву под ногами.
Поручик попытался сделать разрез поперек живота, но сабля застряла во внутренностях, которые с мягким упругим упорством не пускали клинок дальше. Он понял, что нужно вцепиться в сталь обеими руками и всадить ее в себя еще глубже. Так он и сделал. Клинок шел тяжелее, чем он ожидал, приходилось вкладывать в кисть правой руки все силы. Лезвие продвинулось сантиметров на десять.
Боль хлынула потоком, разливаясь шире и шире; казалось, живот гудит, как огромный колокол, нет, как тысяча колоколов, разрывающих все существо поручика при каждом ударе пульса, при каждом выдохе. Удерживать стоны было уже невозможно. Но вдруг поручик увидел, что клинок дошел до середины живота, и с удовлетворением ощутил новый приток мужества.
Кровь лилась все обильнее, хлестала из раны толчками. Пол вокруг стал красным, по брюкам защитного цвета стекали целые ручьи. Одна капля маленькой птичкой долетела до соседнего татами и заалела на подоле белоснежного кимоно Рэйко.
Когда поручик довел лезвие до правой стороны живота, клинок был уже совсем не глубоко, и скользкое от крови и жира острие почти вышло из раны. К горлу вдруг подступила тошнота, и поручик хрипло зарычал. От спазмов боль стала еще нестерпимей, края разреза разошлись, и оттуда полезли внутренности, будто живот тоже рвало. Кишкам не было дела до мук своего хозяина, здоровые, блестящие, они жизнерадостно выскользнули на волю. Голова поручика упала, плечи тяжело вздымались, глаза сузились, превратившись в щелки, изо рта повисла нитка слюны. Золотом вспыхнули эполеты мундира.
Все вокруг было в крови, поручик сидел в красной луже; тело его обмякло, он опирался о пол рукой. По комнате распространилось зловоние - поручика продолжало рвать, его плечи беспрерывно сотрясались. Клинок, словно вытолкнутый из живота внутренностями, неподвижно застыл в безжизненной руке.
Вдруг офицер выпрямился. С чем сравнить это невероятное напряжение воли? От резкого движения откинутая назад голова громко ударилась затылком о стену. Рэйко, которая, оцепенев, смотрела только на ручеек крови, медленно подбиравшийся по полу к ее коленям, изумленно подняла глаза.
Увиденная ею маска была непохожа на живое человеческое лицо. Глаза ввалились, кожу покрыла мертвенная сухость, скулы и рот, когда-то такие красивые, приобрели цвет засохшей грязи. Правая рука поручика с видимым усилием подняла тяжелую саблю. Движение было замедленным и неуверенным, как у заводной куклы. Поручик пытался направить непослушное острие себе в горло. Рэйко сосредоточенно наблюдала, как ее муж совершает самый последний в своей жизни, невероятно трудный поступок. Раз за разом скользкий клинок, нацеленный в горло, попадал мимо. Силы поручика были на исходе. Острие тыкалось в жесткое шитье, в галуны. Крючок был расстегнут, но воротник все же прикрывал шею.
Рэйко не могла больше выносить это зрелище. Она хотела прийти на помощь мужу, но не было сил подняться. На четвереньках она подползла к нему по кровавой луже. Белое кимоно окрасилось в алый цвет. Оказавшись за спиной мужа, Рэйко раздвинула края ворота пошире - это все, чем она ему помогла. Наконец дрожащее острие попало в обнаженное горло. Рэйко показалось, что это она толкнула мужа вперед, но нет - поручик сам из последних сил рванулся навстречу клинку. Сталь пронзила шею насквозь и вышла под затылком. Брызнул фонтан крови, и поручик затих. Сзади из шеи торчала сталь, холодно отливая синим в ярком свете лампы.
5

Рэйко медленно спустилась по лестнице. Пропитавшиеся кровью таби скользили по полу. На втором этаже воцарилась мертвая тишина.
Она зажгла внизу свет, завернула газовый кран и плеснула водой на тлеющие угли жаровни. Потом остановилась перед зеркалом в маленькой комнате и приподняла полы своего кимоно. Кровавые пятна покрывали белую ткань причудливыми разводами. Рэйко села на пол и задрожала, чувствуя, как подол, мокрый от крови мужа, холодит ей ноги. Долго она накладывала на лицо косметику. Покрыла щеки румянами, ярко подвела помадой губы. Грим предназначался уже не для любимого, а для мира, который она скоро оставит, поэтому в движении кисточки было нечто величавое. Когда Рэйко встала, на татами перед зеркалом остался кровавый след, но она даже не взглянула на него.
Затем молодая женщина зашла в ванную и наконец остановилась в прихожей. Вечером поручик запер входную дверь на ключ, готовясь к смерти. Некоторое время Рэйко размышляла над несложной дилеммой. Открыть замок или оставить закрытым? Если дом будет на запоре, соседи могут не скоро узнать о смерти молодой пары. Ей бы не хотелось, чтобы люди обнаружили их тела, когда они уже начнут разлагаться. Наверное, лучше отпереть... Рэйко повернула ключ и слегка приоткрыла дверь. В прихожую ворвался холодный ветер. Ночная улица была пустынна, над верхушками деревьев, что окружали особняк напротив, мерцали звезды.
Рэйко снова поднялась наверх. Кровь на таби успела засохнуть, и ноги больше не скользили. На середине лестницы в нос ей ударил резкий запах.
Поручик лежал в луже крови, уткнувшись лицом вниз. Острие сабли еще дальше вылезло из его шеи.
Рэйко спокойно пересекла залитую кровью комнату. Села на пол рядом с мертвым мужем и, нагнувшись, сбоку заглянула ему в лицо. Широко раскрытые глаза поручика завороженно смотрели в одну точку. Рэйко приподняла безжизненную голову, отерла рукавом окровавленное лицо и припала к губам мужа прощальным поцелуем.
Быстро поднявшись, она открыла шкаф и достала оттуда белое покрывало и шнур. Покрывало она аккуратно, чтобы не помять кимоно, обернула вокруг пояса, а шнур туго затянула поверх. Рэйко села на пол в одном шаге от тела поручика. Вынула из-за пояса кинжал, посмотрела на светлую сталь и коснулась ее языком. Гладкий металл был чуть сладковат.
Молодая женщина не колебалась ни секунды. Она подумала о том, что мука, отгородившая от нее мужа, скоро станет и ее достоянием, что миг соединения с любимым близок, и в ее сердце была только радость. В искаженном страданием лице поручика она видела что-то необъяснимое, таинственное. Теперь она разгадает эту загадку. Рэйко показалось, что только сейчас она ощущает сладкую горечь Великого Смысла, в который верил муж. Если прежде она знала о вкусе этого сокровенного знания только от поручика, то ныне испытает его сама.
Рэйко приставила кинжал к горлу и надавила. Рана получилась совсем мелкой. К голове прилил жар, затряслись руки. Она резко рванула клинок в сторону. В рот изнутри хлынуло что-то горячее, все перед глазами окрасилось алым - это из раны ударила струя крови. Рэйко собрала все силы и вонзила кинжал в горло по самую рукоятку.

3

Философский дневник маньяка-убийцы, жившего в средние века 

...месяца ...числа

Двадцать Пятый сегун бакуфу Муромати, Асикага Еситори, будет убит.
Перед толпою женщин в украшенных лилиями и пионами одеяниях Сегун величественно возлежит, попыхивая трубочкой с опиумом, позвякивая лениво колокольчиками разноцветного заморского стекла. Он не подозревает, что перед ним его убийца. Скорее наоборот - не Сегун ли этот человек, размышляет он... Кровь из застывшей, насупленной брови убитого распишет своей киноварью бахрому роскошных одежд.
Убийце известно Нечто.
Сказано: лишь убивая, способен убийца достигать совершенства. Этот Сегун - не потомок убийц.

...месяца ...числа
Убивать - мое движение себя. Убивать - мое открытие себя. Мостик к давно забытому рождению. Как во сне - сколь прекрасен убийца в своем совершенстве посреди великого Хаоса... Убийца - изнанка Создателя. Эта великая Общность, когда Восторг и Уныние сливаются воедино...
Убить даму Рэйко на Севере. Красота того мира, когда, ахнув, она отпрянет, заворожила меня. Ибо нет на свете стыда сильнее, чем смерть.
Она скорее похожа на человека, радующегося тому, что его убивают; какое-то странное задумчивое спокойствие появилось в ее глазах.
На острие моего клинка чувствовалась одна тяжесть умиротворения - тяжесть обрушивающихся лавиной золота, серебра и парчи. И клинок убийцы, как это ни странно, будто удерживал изо всех сил эту уходившую душу. Непревзойденная красота, и - жестокая красота в этом стремлении удержать... ...Теперь маленький белый, будто фарфоровый, подбородок всплывает из тьмы ликом призрака ночи...

...месяца ...числа
Заход солнца для убийцы мучительно болезнен - именно для его духа подходит более всего сияющий закат. Утопия заката - очарование от сжатой до предела страсти.
Убийство ста двадцати шести нищих-попрошаек. Плебейская грязь, смакуя, пожирает смерть. В этом случае стремление убийцы - наивысшее здоровье. Убийство в том месте, где собралось нечто настолько грязное, выглядит как стремление к новой красоте, - или, иначе говоря, как свидетельство уэе заложенной в этом красоты. Что же тогда означают слова о здоровье?
Зловонный ветер проносится по венам города убийства. Люди не обращают на это внимания... Стремления к смерти не хватает этому городу - городу с легкой тенью паруса.

...месяца ...числа
Прощается с жизнью юноша-актер Кадзяку. Эти губы, очаровательно зардевшись, подрагивают, словно цветы на покачивающейся ранней сакуре. Театральный костюм с узором из огненных колокольчиков тяжело и холодно обвивает бледное, словно сердцевина желтого шиповника, умирающее мягкое тело. Хлынувшая яркая кровь рисует многоцветную радугу.
Хранивший верность всему унаследованному прежде молодой человек сейчас на какое-то мгновение вступает в тайный сговор с убийцей, который должен принять теряемое, принять то, что тот заставляет отдать.
Убийца, сжигающий себя стремлением к опасному месту, убийца, бросающийся в поток, - и есть то единственное, что непрерывно в этом потоке. Он живет, убивая и двигая этим к смерти себя самого.

...месяца ...числа. ПРОГУЛКА УБИЙЦЫ
Одним прекрасным весенним днем убийца - на приятной прогулке, его поклоны встречным спокойны и исполнены достоинства. Весенний лес, приветствуя его, шумит, как сам круговорот человеческой жизни.

Птичка поет - и я спою.
Пой, птичка, - и я спою...

Однако сейчас - пора исцеления. Исцеления от ожидания, избавления от противления, спасения и от всех обещаний; но его сердце - сердце убийцы, и это время его не тревожит. Ему все кажется бесполезным. Он не сможет бросить свое тело в этом месте, потому что презирает страсть к избавлению. Он убивает не для того, чтобы цветок снова принял форму цветка.
Эти мысли, подобные порханию мокрой от утренней росы бабочки, едва заметно нарушают чинность его походки.
Проплывает облако.
Лес на щедром ветру размахивает белыми изнанками листьев.
От всего этого убийце больно. И лес, и источник, и бабочки - птички; - всюду, куда ни кинешь взор, - печальный пейзаж с цветами и птицами.
Тропа и солнце. Все это раскрашивает образы времени.
Наверное, то, что вызывает в нем боль, - все-таки не раскаяние. То, что наполняет глаза его, его, настигающего жизнь, - не раскаяние. Может, оно и есть его здоровье. Клинок его - не всемогущ, его собственный клинок не способен убить даже это здоровье.
Выглядело ли величественным презрение на его лице? А может, малодушием было его уваженье к страданиям? Душа его рыдает без причины, и когда для обладания самым изящным, что только есть на свете, начинает не хватать себя самого - он снова кладет руку на свой клинок.

...месяца ...числа. ПЕСНЬ ВЫХОДЯЩИХ С РАДОСТЬЮ НАВСТРЕЧУ УБИЙЦЕ

Вот ветер принесло из царства мертвых.
Плод неба сумрачного - Солнце
под ветром западным
во всем своем сияньи закатилось
(сияние порока наполняет нас,
мерцая сквозь призывность этих форм):
Чужое людям всем
Чужое всем богам
во всем теперь подобное цветку
скатилось с грохотом.
Навстречу зреющему - выйди
и силой этой на мгновение заплачь,
и скорбью этой навсегда убей.

...месяца ...числа. УБИЙСТВО ГУЛЯЩЕЙ МУРАСАКИ

Чтобы убить ее, надо сперва убить этот пошлый костюм. До нее самой - в сердцевине костюма, до самого сокровенного, спрятанного в его глубине, я не могу добраться: там внутри она уже мертва. Каждую минуту она умирает навеки. Сотни тысяч, миллиарды смертей умирает она... Смерть для нее - ничто кроме танца. С тех пор, как танец вселился в нее, - мир снова стал пляской...
Луна - снег - цветы, горение пламени, неподвижность, стремление потока вырваться из плотины - все это танец; ароматами дышит он, овевая тело допевающей свою песнь Мурасаки. Ничто не тяготит ее в этом аромате Смерти, похожем на красную тушь; она вся раскована. И чем больше она избавляется от преград, тем глубже проникает в нее мой клинок, ближе к смерти ее. В этот миг у него - иной смысл: он не входит внутрь, но - выходит внутрь. Раскованность Мурасаки ранит меня, - нет, на меня обрушивается непосредственность. С падения начинается мое брошенное тело, подобно тому, как начинается утро с краешка лепестка розы. Убийце, наверное, известны самые разнообразные вещи. В самом деле, слова "убивать" - "узнавать" очень схожи друг с другом. О том, что есть молитва падению, что именно человек, отбросивший свое тело, должен стать вещью, неповторимой в своей красоте, - все это мы, словно роза, познавшая рассвет, знаем теперь хорошо.

...месяца ...числа. Убийца ходил в гавань сегодня.
Обращенное к свету пиратское судно готовилось к выходу в море. Блики утреннего солнца играли на корявом стволе у прибрежной сосны.
Там повстречал он одного из своих друзей-пиратов - Вожака. Тот провел его в одну из кают стоявшего на якоре судна. Якорь, увешанный гроздьями тяжелых кораллов, спускался в ярко-синюю воду. Управлял же всем этим незнакомый нам полдень.
- Ты идешь в неизвестность? - с завистью вопрошает убийца.
- В неизвестность? Вы это так зовете? А по-нашему это - царство потерянное. Пират летит. У него нет границ, нет длительности... Для нас не иметь невозможного - значит не иметь и возможного.
- Вы это открыли...
- Мы это просто видим.
Переплывая море, пират всегда возвращается именно туда, куда и плывет. Когда мы обходим острова, где расцветают цветы, мы ищем жар золота. Сокрытого в этих островах. Мы вездесущи. Говорят, мы бороздим море и занимаемся грабежом, но ведь богатство и без того всегда было нашим. Уже с рождения все сущее - наше. И я знаю, что сто восемьдесят прекрасных рабынь, захваченных недавно, - неважно, видели они нас когда-нибудь или нет, - всегда принадлежали нам.
И создание, и открытие - нечто "бывшее всегда", и значит - бесконечное.
Незнакомое - это потерянное. Потому что мы вездесущи.
Убийца! Не души совершенства, что подобно цветку. Именно море - и только море - делает пирата вездесущим. Переступи на наш борт через этот ничтожный порог, что сейчас перед тобою. Сильное - это хорошее. Слабые не могут вернуться. Сильные могут терять. Слабых терять заставляют. На другой мир они смотрят сквозь пальцы...
Стань же морем, Убийца! Когда утренний бриз трогает верхушки сосен, в груди у пиратов словно бы раскрывается колышущийся ветер. И мы снова, зажимая в ладонях священные нуса, возденем руки в молитвах своих Хатиману. Молитвы наши - за существование, за предрешенность. Молитвы вездесущих всегда таковы.
Стань же морем, Убийца! Море - берегами очерченная безбрежность. Когда космос бросает тень на чистейшую голубую воду, - это тень, которая существовала всегда.
Появившиеся вдруг из-за красных холмов проповедники, завидев убийцу, в страхе попадали на колени. В темной пучине пролива прошла мертвенно-бледным оттенком стая акул, всколыхнув жемчужные раковины. Сколько раз в тени знамени Хатимана поселялась Смерть - но каждый раз, налетая с южных своих островов, ветер пьянящий сметал ее вмиг.
- О чем задумался ты, убийца? Тебе нужно бы стать пиратом... Нет же - ты был пиратом. И сейчас ты к этому возвращаешься. Или ты скажешь, что уже не сможешь вернуться?
Но убийца молчал. Только слезы его текли, не переставая. Провал между ним и другими - для него неизбежен. Существует он изначально, поскольку с провала он начинается. Это и в миру вещь загадочная. Благоухание сливы разливается в кромешной тьме. Благоуханье - провал. Зреющие тихим полднем плоды - провал.
Что за жестокая милость - быть юным... Не говоря уже о том, что существуют, наверное, космические муки жизни, когда веришь, что можешь с собой что-то сделать.
Ветер приказывает блестеть зарослям на другой стороне; стоит ему лишь приблизиться к телу - и наползают на заросли тучи. Так ветер подымается постепенно, выше - над каждым из наших сердец. Сияние мира заключено в этом миге.
Что есть цветенье цветов?
С каждым днем увядающая все больше под лучами слабеющего осеннего солнца хризантема - почему сохраняет свои очертания? Почему их так трудно сдвинуть? Почему они так наполнены вероятностью своего распада, и тогда почему это может быть Вечностью?
Что до пиратов, то в отсутствие берегов нет Вечности, пусть даже он и сказал так - что дальше? Потому и не в силах убийца удержать этих слез.
Цветение одной только розы - большее утешение в круговерти человеческой жизни. Лишь потому убийца выдерживает: он не полетит к неизвестному. Что-то внутри у него всегда будет препятствием для прыжка, будет удерживать его от прыжка. Мягко - и безжалостно. Уподобляясь той чашечке цветка, что и в разгаре лета не теряет своей изумрудности. Она - удерживается. Потому что цветам не взлететь.
Пират! Слышал ли ты Повесть о горе Хибари? Повесть о кормилице принцессы, что притворилась безумной и бродила по Горе Поющих Жаворонков, продавая цветы? Давай торговать цветами, Пират? Давай притворимся для этого помешанными...

...месяца ...числа. УБИВАЮ ЧАХОТОЧНОГО БОЛЬНОГО

Эти ребра, похожие на крабьи конечности, этот мозг, зеленый, как водоросли; эти хрящевидные уши, подобные внутренностям грецких орехов, - их я уже давно ненавидел. Но сейчас все это только смешит меня. Какая умора... Какое свободное чувство!..
Это его: "Твоя взяла!.."
Их житейская мудрость эпохи мрака.
И в этом человек первобытный - несомненно, самый цивилизованный. Полдень - копия ночи.
(Потомок "полночной аристократии" понимал изящество Смерти. Для них быть убитым было даже почетно.)
Жизнь таким способом, подобно отливу уползающей по прибрежным дюнам волны, прежде казалась ярче. Ныне - перламутр облупился. Неужто не было хотя бы одного, кто тогда увидал бы средь ночи глубокой, что в неведомую эпоху зажжется свет, совсем не похожий на день?
Чтобы познать красоту бездействия, необходимо великодушие властителя. Умиравшие сегуны Муромати сражались с ночью, подобной рисункам на лаке; и засыпали - в бездействии, схожем все с теми же лаковыми миниатюрами.
Но поток - всегда в напряжении, а это и есть бездействие. Смочь заметить постоянно сокрытые в природе свет и тень...
Здесь - и желание бросить, оставить тело свое, уподобившись перелетным птицам: желание - великодушно, но не различимо без нашей тоски.
Не было ли человека, сказавшего так когда-то?
Когда весенняя пташка, на балкон опустившись, поет меж веток цветущей сакуры; когда движение облаков становится чуть беспокойнее, чем всегда...
Приходит лето, и облака догорают спокойно; а немного спустя - и осень, вовремя попридержавшая свое изобилие...
Надевая доспехи, сберегают себя от ран; но - лишь благодаря доспехам. Не было ли хоть одного, пробормотавшего это когда-то для самого себя?
Что ж: убийца, пожалуй, споет.
Вы - трусы. Вы - трусы. Вы - трусы. Вас - зовут храбрецами. ...месяца ...числа И я мог бы научить, что когда убийцу не понимают, он умирает. Но даже в самых пучинах той чащи непонимания поют птицы и расцветают цветы. Озабоченность целью - это уже одно из слабых мест. Сознание - это уже одно из слабых мест. Чтобы сделать мою грацию совершенной, чтоб избавить меня от мельчайшей из ненавидимых в себе слабостей, - этим слабостям и несовершенству неразборчивую молитву повелит прокричать Убийце его новое Утро, которое он обретет.

4

Праздник цветов 

У входа в парк по обе стороны ограды было безлюдно. Случайно проходившая мимо Йосико удивилась этому, и тут ее окликнули.

- Прошу вас, добро пожаловать.

Она испуганно обернулась. Перед ней стоял стройный юноша.

- Разрешите вас сопровождать?

- Что, у вас мало клиентов? - спросила Йосико.

- За последнюю неделю вы первая. - Юноша мило улыбнулся. - Люди перестали интересоваться красотой. - Вдруг в его голосе послышались металлические нотки. - Входная плата - сто кредитов и пятьдесят - за гида. Прошу уплатить.

Йосико уплатила. Юноша пропустил ее через турникет.

- Пройдите, - сказал он. - Немного темновато, но вы пройдите и подождите меня.

Когда глаза Йосико привыкли к полутьме, она заметила, что поднимается на холм, а кругом темнеют силуэты деревьев. За ними едва виднелось рассветное небо.

- Нравится? - раздался голос прямо над ее ухом.

Йосико невольно втянула голову в плечи.

- А где же цветы?

- Сейчас. Смотрите, - сказал юноша. - Для вас.

Казалось, он крутит ручку какого-то аппарата.

Небо на востоке посветлело, горизонт позолотился, затем порозовел, появились сверкающие облака, солнечные лучи просочились сквозь сплетенье ветвей.

На голых ветках набухли милые, маленькие, розоватые бутоны. На глазах распускались цветы.

Йосико стояла под весенним небом в окружении цветущей сакуры.

- Какая красота! - невольно вырвалось у нее.

- Вам нравится? - сказал юноша, всматриваясь в лицо Йосико. - Но вы прекраснее цветов.

Йосико покраснела. Юноша жестом руки пригласил ее следовать за собой.

Спускаясь вниз по коридору из цветущей сакуры, юноша незаметно нажал кнопку, вделанную в один из стволов. Откуда-то повеяло теплым ветром. В воздухе бледно-розовой пургой закружились лепестки.

- Да, у вас сервис на высоте, - улыбнулась Йосико.

- Еще бы, - сказал юноша.

Аллея сакуры кончилась. У подножья холма сверху свисали великолепные бледно-сиреневые глицинии. Сонно жужжали кибер-шмели. Над черной поверхностью пруда поднялись зеленые стебли, тихо раскрылись тяжелые бархатные лепестки слепяще-белых лилий.

С каждым шагом Йосико перед ней расцветали все новые и новые цветы. Но вот потемнело. Над холмом взошла луна. На поляне в серебристых лучах заблестели и заволновались колосья мисканта, а за ночным холмом показалась еще одна поляна, утопавшая в удушливом запахе хризантем. Хризантемы садовые, полевые... Резкий крик оленя пронесся по долине, охваченной пожаром кленов. Под ногами шуршали опавшие листья. Йосико вздрогнула.

- Скоро выход, - сказал юноша. - Мы побывали на холме и обошли вокруг него. Вам понравилось?

Йосико молчала. Унылый мелкий и холодный дождь коснулся ее щек. Ветер стал особенно пронзительным. Листья падали уже дождем.

- Скоро выход, - сказал юноша. - Так вам понравилось? Надеюсь, вы еще раз придете к нам?

- Нет. Увольте. Хватит.

- Что с вами? - расстроенно спросил юноша. - Разве это не чудесно?

- Ну, конечно, чудесно! Сразу видишь, каких денег это стоило! Удобно, конечно, когда сразу, за каких-нибудь полчаса видишь цветы всех времен года. Но, мне кажется, настоящая красота встречается только тогда, когда, следуя естественному ритму природы, наблюдаешь кратковременный расцвет. Конечно, сто пятьдесят кредитов - недорогая цена за то, что вы мне показали, но... - Йосико вдруг прыснула. - Но в вашем парке нет ни сосен, ни слив [сосны и сливы - обязательная принадлежность традиционного японского пейзажа].

Когда Йосико ушла, из-за дерева вышел обросший бородой мужчина.

- М-да! - сказал он. - Плохо дело. Эта девушка говорила про какие-то сосны и сливы. Ты не знаешь, что это такое?

- Откуда мне знать? - ответил стройный гид-робот.

5

Пресс-папье из окаменелого угря 

   У меня есть одна окаменелость. Тонкая палочка длиной около сяку {Сяку - мера длины, 30,3 см.}. Это окаменелый угорь. Ни рта, ни глаз, никакого подобия плавников. На вид обыкновенная каменная палка. И если бы хозяин Красной гостиницы не объяснил мне, что это окаменелый угорь, я бы сам и не догадался.

   Подарила мне его одна девочка из Тохоку, а переслал хозяин Красной гостиницы. Это гостиница на горячих источниках в Асино, в горах Тахоку, у отрогов хребта Китаками. Горячие источники Асино издавна славятся своими водами, излечивающими всякие прыщи.

   Несколько лет назад я побывал на этих источниках. Но ездил я туда не для того, чтобы подлечить какие-то там скверные прыщи. Я хотел найти окаменелость. Окрестности Асино известны залежами окаменелостей. Вероятно, в древние времена там было дно моря. В Асино выкапывают из земли исключительно морских животных. Попадаются главным образом раковины, а также окаменелые креветки, крабы, а иногда и черепахи. И все они имеют возраст двадцать миллионов лет.

   Я отправился в путешествие с одной-единственной целью: хотел найти окаменелого краба с панцирем величиной с дамскую пудреницу.

   Однажды вечером, сидя в закусочной-сирукоя {Сирукоя - закусочная, где подают суп из красной фасоли с клецками.} в своем родном городке, я увидел там украшение из окаменелостей - на ровном камне панцирь к панцирю сидели рядышком два маленьких краба. Рассеянно разглядывая этих крабов, я подумал: "Вот крабы-супруги вышли на прогулку". И тут я заметил, что путь им преграждает небольшое возвышение, величиной с мизинец. Приглядевшись, я решил, что это, пожалуй, клешня еще одного краба. А если у этого краба была такая большая клешня, то панцирь его был не меньше дамской пудреницы. "Вот бы найти такого краба! - подумал я. - Раз уж существует такая окаменелая клешня, то можно выкопать и целого краба".

   - Сколько лет этой окаменелости? - спросил я у хозяйки закусочной.

   - Двадцать миллионов, - ответила она.

   - Вот это да! - У меня даже закружилась голова от такой древности. Я спросил, где она эту вещь достала.

   - У антиквара, - сказала хозяйка.

   - А антиквар где взял? - поинтересовался я.

   - На горячих источниках Асино, - был ответ. В то время по непредвиденным обстоятельствам я покинул Токио и жил с матерью в провинциальном городке без всякого дела. И, как водится с беглецами в провинцию, все время с ужасом думал, что надо бы срочно чем-нибудь заняться. Тут мне и пришло в голову, что можно было бы отправиться на горячие источники Асино - поискать окаменелого краба. Искать окаменелости возрастом двадцать миллионов лет, да еще в общении с природой, - разве это не подходящее занятие для человека, выброшенного из несусветной городской суеты? К тому же, если я выкопаю большого краба да снесу его к антиквару, норэн {Норэн - занавес, бамбуковая шторка перед входом в магазин с изображением торгового знака предприятия.} которого красуется у моста, я же могу получить за него кучу денег, более чем достаточную для того, чтобы снова встать на ноги.

   Через неделю, нахлобучив себе на голову выцветшую охотничью шапочку, я отправился на горячие источники Асино новоявленным искателем древностей.

   От станции К. железной дороги Тохоку надо было сорок минут ехать на автобусе, затем около получаса трястись по ущелью в повозке. Повозка была крыта выцветшим тентом, возница и лошадь дряхлы, и все же охотничий рог старого возницы несколько раз протрубил и отдался эхом в ущелье. На голове возницы была поношенная панама, а поверх нее полотенце, завязанное под подбородком. На полотенце красовался иероглиф "Тамэ". Тот же иероглиф был изображен и на спине куртки, наброшенной поверх черного платья. Я решил, что Тамэ - имя возницы, и спросил у него:

   - Сколько гостиниц на источниках?

   - Три, - сказал Тамэ-сан.

   - А в которой поскромнее?

   - В Красной гостинице, - не раздумывая ответил он. - Там только хозяин, хозяйки нет. А когда в доме нет хозяйки, особых церемоний не требуется.

   И он громко засмеялся, запрокинув голову.

   - Но, очевидно, есть горничная? - предположил я.

   - Нет у него никакой горничной. Как это можно держать горничную, коль хозяйки нет?

   - Как же он управляется один?

   - Да так уж... - Тамэ-сан оборвал себя на полуслове, потом нехотя добавил: - Приедете - сами увидите. Как бы там ни было, это гостиница на горячем источнике.

   Выехав из ущелья на равнину, возница остановился перед речкой, преграждавшей повозке путь. Через речку был переброшен висячий мостик. По нему можно было пройти на горячие источники Асино.

   На мосту стоял человек странного вида. Хотя дело шло к лету, на нем была красная вязаная шапочка, клетчатое юката {Юката - легкое летнее кимоно.}, подпоясанное красным поясом, на ногах гэта {Гэта - японская национальная обувь на высокой деревянной подошве.} с красными шнурками.

   "Не иначе как сумасшедший", - подумал я, но Тамэ-сан весело крикнул с облучка:

   - Эй, хозяин! Гостя привез.

   Странный мужчина побежал по мосту, стуча по доскам своими гэта, взял скамеечку у входа на мост и поставил ее к повозке, чтобы мне, удобнее было слезть.

   - Красная гостиница. Добро пожаловать!

   Он снял шапку, обнажив седеющую плешивую голову. Видимо, хозяин Красной гостиницы служил одновременно и зазывалой.

   Речка не журчала тихонько, а стремительно неслась вперед. Мы пошли вниз по течению вдоль горной тропы, скользкой от водяных брызг, и вскоре оказались у ветхого здания Красной гостиницы, прилепившегося на выступе скалы, прямо над быстрым потоком. Горная речка наполовину подмыла скалу под гостиницей. Впадала она в широкую реку, протекавшую тут же, у подножия горы, и горячий ключ бил, видимо, из песчаного берега.

   Я поселился в Красной гостинице, записавшись в регистрационной книге как "ученик антиквара". Хозяин гостиницы, прочитав мою запись, сказал:

   -Хо-хо! Молодой, а какую редкую профессию имеете.

   Мне не хотелось объяснять ему всех обстоятельств, я только спросил, не попадался ли ему на Глаза в последнее время окаменелый краб с панцирем величиной с дамскую пудреницу для компактной пудры.

   - А что это такое? - спросил хозяин. Я понял, что разговор наш затянется, и предложил продолжить нашу беседу после того, как я приму ванну. Хозяин принес мне клетчатое юката и пояс - точно такие, как были на нем. Пояс, конечно, был красным. Полотенце тоже. Я невольно засмеялся.

   - Я вижу, вы любите красный цвет, но не найдется ли у вас черного пояса? - спросил я.

   - К сожалению, такого не держим, - сказал с явной гордостью хозяин. - У нас все красное. Даже салфетки в туалете и те красного цвета... Поэтому наша гостиница и зовется Красной.

   "Ну и ну! - подумал я. - Даже салфетки в туалете красные. Вот это забота о лице предприятия!"

   Купальня Красной гостиницы находилась внизу, на берегу реки. К ней вела извилистая лестница.

   В густом и белом, как молоко, тумане светила маленькая, словно вишня, лампочка без плафона. В помещении не было разделения на мужскую и женскую раздевальню, не существовало и перегородок между раздевальней и купальней. Все было предельно просто.

   Когда я сидел в вязкой на ощупь мутно-белой воде, в купальню спустился хозяин гостиницы в одних красных трусах и предложил мне потереть спину вместо банщика. Но я, кинув взгляд на его костлявое тело с выпирающими ребрами, решил отказаться от услуг.

   - Не хотите ли принять ванну вместе со мной? - предложил я.

   Он тут же согласился.

   Мы уселись рядом на краю чана и некоторое время молча внимали шуму горной реки. Горячая вода по бамбуковому желобу, укрепленному на потолке, медленно стекала тонкой струей в деревянный чан, затем так же медленно бежала по бамбуковому желобу в нижний чан, служивший ванной.

   - Значит, это и есть ваш горячий источник? - спросил я.

   - Да. Раньше он не был таким. Нет, не был. Теперь вот и вода еле течет.

   Хозяин Красной гостиницы горько усмехнулся. Судя по его рассказу, Красная гостиница стояла на главном источнике Асино. Из поколения в поколение их семья оберегала этот источник. В его воду погружались и знаменитый Басе, и Такубоку {Мацуо Басе (1644-1694), Исикава Такубоку (1886-1912) - знаменитые японские поэты.}, и морской министр. Но после войны два односельчанина, разбогатевшие на спекуляции рисом, тоже открыли здесь гостиницы. Они так рьяно бурили берег реки, что в водоносном слое хребта что-то нарушилось, и горячий источник Красной гостиницы почти иссяк. А хозяева новых гостиниц, имея деньги, процветают и переманивают к себе гостей. Нынешний гость предпочитает не старинную вывеску, а кафельную ванну. Хозяин Красной гостиницы из уважения к односельчанам, с которыми вместе вырос, не хочет идти на ссору. Придумал только, как выделиться: сделал все вещи в доме красными, соответственно названию гостиницы.

   Сначала он, как бы невзначай, завел красные шнурки на гэта. Однако не прошло и трех дней, как две другие гостиницы тоже изменили цвет шнурков:

   Зеленая дача завела зеленые, а гостиница "Соколиное крыло" - коричневые. "Ах, вы так!" - возмутился хозяин Красной гостиницы и сделал красные пояса для юката. Но и это стало неоригинально через три дня. Тогда хозяин Красной гостиницы разозлился: "Ишь дурака нашли!" - и все вещи для гостей, а заодно и свои собственные перекрасил в красный цвет. Однако конкуренты тут же свели его старания на нет. Красная гостиница не смогла тягаться с ними и вскоре вышла из игры. Дело в том, что конкуренты облицевали свои ванны цветным кафелем, а у Красной гостиницы, к сожалению, кафеля не оказалось.

   - К тому же, - сказал хозяин, - эти гостиницы хлопочут теперь о том, чтобы превратить Асино в увеселительное место. Собираются открыть рестораны и пригласить гейш. Совершенно непонятно, зачем тихие горячие источники в горах превращать в шумный вертеп, наподобие городского квартала развлечений. На Зеленой даче, говорят, строят бассейн, а гостиница "Соколиное крыло" сооружает на берегу реки отдельный павильон с застекленной вышкой для обозрения окрестностей. Так что Красная гостиница оказалась прижатой к реке. Как в битве - отступать некуда. Или как в игре го {Го - японская игра типа шашек.} - прижаты к стенке.

   После ванны я сразился с хозяином гостиницы в го. Расставляя фишки, я объяснил ему, что такое дамская пудреница для компактной пудры. Оказалось, что видеть окаменелого краба с таким большим панцирем ему не приходилось. Однако если взяться за поиски целенаправленно, то можно и найти, добавил он назидательно. Человек никогда не должен терять надежды. И хозяин вышел, сказав, что обойдет местных стариков - может, они что знают. Через час он вернулся с поникшей головой - такую окаменелость никто до сих пор не встречал.

   - Ничего не поделаешь, - сказал я, - придется самому порыться.

   Хозяин поглядел в окно, за которым сгущались сумерки, и заметил со вздохом:

   - Самому порыться, говорите... Когда бы каждый мог так легко найти окаменелость, то и забот никаких не было бы. Вот если бы Камэ Таро-сан был жив... Он непременно помог бы. Вы опоздали на два года.

   Камэ Таро-сан был знаменитым в тех местах змееловом и искателем окаменелостей. После паводка, когда спадала вода на реке, он обязательно находил крупные окаменелости. А ядовитые змеи, говорят, замирали от одного его взгляда. Тогда он быстро хватал их кончиками пальцев за голову и мгновенно отрывал ее. Еще секунда - и белое тело змеи, лишенное кожи, описывало в воздухе дугу, как выхваченная из ножен сабля. К сожалению, Камэ Таро-сан умер от астмы в позапрошлом году.

   - Однако у такого знатока, должно быть, многое осталось, - сказал я. - Может, и краб найдется.

   - М-да... - Хозяин гостиницы склонил голову набок. - Дело в том, что после смерти Таро-сан вещами его сразу же распорядились. Хотя надо бы для верности еще и у Эрии спросить. Вдруг что-нибудь и обнаружится. Подождите до завтра.

   Девочка со странным именем Эрия была, по словам хозяина гостиницы, воспитанницей Камэ Таро. Ее бросила молодая женщина в желтой юбке, приезжавшая на воды вскоре после войны. Девочка была мулаткой - "дитя любви", рожденное от негра, и вторая жена Камэ Таро, как раз оставшаяся без ребенка, взяла ее на воспитание. "Женщина в желтой юбке звала дочь Эрия", - сказал хозяин гостиницы. По-видимому, девочку звали Мэри, а женщина произносила ее имя так жеманно и невнятно, что ему слышалось "Эрия". Я сказал о своем предположении хозяину, но он ответил, что теперь уже уточнить ничего невозможно, потому что девочка глухонемая от рождения.

   Мне не пришлось ждать до следующего дня. Когда поздно вечером я спустился к источнику с полотенцем через плечо, в горячем тумане предо мной вдруг предстала обнаженная темнокожая фигурка. Это была Эрия.

   Словно поджидая меня, она стояла в смелой, как у манекенщицы, позе прямо перед раздевальней. В тот миг, когда, открыв стеклянную дверь в ванную, я увидел ее, мне показалось, что это мое собственное отражение в белом тумане. Но не могло же мое отражение быть голым в то время, как я сам был в юката! И лишь заметив странную округлость груди, я опомнился, понял, что передо мной юная девушка, и собрался было лезть обратно по лестнице, как откуда-то из тумана раздался голос хозяина гостиницы:

   - Господин антиквар! Куда же вы? Входите, пожалуйста. Это ведь Эрия, дочь Камэ Таро.

   Я быстро разделся и, стараясь не смотреть на обнаженную девочку, прошмыгнул мимо нее с опущенными глазами, полагая, что так будет приличнее по отношению к хозяину гостиницы.

   - Эрия вам кланяется, - раздался голос хозяина из ванны. Я поспешно обернулся и, забыв, что Эрия глухонемая, сказал ей: "Добрый вечер!" Тут я впервые увидел ее лицо. Мне улыбалось коричневое белозубое личико, обрамленное распущенными волосами. В свете тусклой лампочки, словно облитые нефтью, блестели смуглые плечи.

   Погрузившись в ванну, я спросил у хозяина гостиницы, что ответила Эрия. Оказалось, что в их доме не осталось ни одной окаменелости. Эрия дала понять, что окаменелости лучше всего искать самому, а если хочется без всякого труда получить то, что откопали другие, то придется набраться терпения. "Остроумный ответ для глухонемой девочки, довольно ироничный по отношению к антиквару", - подумал я с горькой усмешкой и решил, что придется, видно, самому заняться раскопками. Я вылез из ванны и сказал:

   - Спокойной ночи! Хорошо, если бы завтра была ясная погода.

   Эрия вдруг схватила меня за руку и показала взглядом на свою ладошку.

   На ладонь падал маленький круглый пучок света. Я взглянул сквозь белый туман наверх и увидел, что это лунный свет пробился сквозь дырку на крыше. Эрия как бы говорила мне: погода завтра будет ясная.

   Я кивнул. Эрия тоже кивнула мне и низко поклонилась.

   Окаменелого краба я так и не нашел. Пять дней я бродил по ущелью Асино, старательно разыскивая окаменелости, но не только не обнаружил большого краба, но не нашел даже маленькой окаменелой ракушки. Вдобавок тяжелый ящик с инструментами так натер мне плечо, что я два дня сидел потом в ванне.

   Я решил, что надо пока прекратить поиски и приехать как-нибудь потом, как следует подготовившись. Сказал хозяину гостиницы, что завтра уезжаю, и попросил счет. Хозяин смущенно кланялся, будто был виноват в моей неудаче. Потом осторожно выдавил:

   - Видите ли, дело в том...

   Оказалось, Эрия хочет показать мне что-то. Нужно пройти по горной дороге над ущельем минут двадцать, и там находится то, что она хочет показать. Не мог бы я отложить отъезд до послезавтра, а завтра сходить на гору поглядеть?

   - Поглядеть, поглядеть, что глядеть-то? - раздраженно спросил я. Из-за сильной усталости и неудачи мне не хотелось и шевелиться.

   - Вот когда увидите, тогда и порадуетесь, - сказал хозяин. - Эрия еще ни разу не водила туда антикваров. Она вам доверяет, - подзадоривал меня хозяин. Ну раз уж мне доверяет глухонемая девочка - ничего не поделаешь. Придется сходить, хотя бы для расширения кругозора, решил я. И отложил отъезд на послезавтра. Хозяин гостиницы тут же воспрянул духом и теперь уж стал меня пугать:

   - Но только поглядеть! Трогать ничего нельзя ни в коем случае... Не то боги накажут.

   На другой день Эрия повела меня по горной тропе на деревенское кладбище. На кладбище, прилепившемся на скале, которая круто обрывалась в глубокое ущелье, завывал ветер. Миновав несколько могил, Эрия подошла к краю обрыва и молча указала на небольшой холмик. Странно говорить о молчании глухонемой, но в тот миг лицо ее и вправду хранило глубокое молчание, она даже затаила дыхание.

   Могила была скромной. На земляном холмике стоял обыкновенный камень величиной с маленькую хибати {Хибати - переносная жаровня.} для обогрева рук. Рядом дрожала на ветру узкая ступа {Ступа - здесь: деревянное надгробие в виде вертикально поставленной узкой дощечки.}, обращенная к нам белой спиной. Приминая заросли низкорослого бамбука, мы обошли могилу кругом, и тут у меня вырвался возглас удивления. Я подбежал к могильному камню и упал перед ним на колени.

   На гладко отполированной поверхности камня прилепилась морская черепаха величиной около сяку, с темно-коричневым панцирем. Я не поверил своим глазам, но это и вправду была окаменелая морская черепаха. Забыв поклониться усопшему, я протянул руку и коснулся черепахи, но пальцы соскользнули с гладкого панциря, и я почувствовал холод, будто кончиками пальцев дотронулся до льда.

   Мне ничего не оставалось, как только любоваться этим великолепным шедевром древности. Видимо, эта черепаха была самой большой драгоценностью Камэ Таро при его жизни. И, конечно, более совершенного надгробия нельзя было даже и представить на могиле такого знатока окаменелостей.

   Я пришел в себя от легкого прикосновения руки Эрии. "Пора возвращаться", - показала она жестом. И тут меня вдруг обуяло желание схватить этот камень и взмыть со скалы, как птица. "Вот бы украсть его!" - подумал я. Но камень уже стал надгробием другого человека! И я остановил себя:

   "Нет, не могу я превратиться в кладбищенского вора".

   Будь я настоящим антикваром, я бы, возможно, всю жизнь мучился, решая эту дилемму. Но я прекрасно понимал, каким был дилетантом.

   И я подумал: если я не могу сейчас вот оттолкнуть Эрию и схватить этот камень, я должен решительно забыть о нем. Более того, мне придется навсегда оставить поиски окаменелостей, потому что я все равно не встречу уже такого шедевра, даже посвятив поискам всю свою жизнь. А если этот непревзойденный экземпляр будет тихо дремать здесь на кладбище, я не смогу сосредоточиться на поисках других окаменелостей. У меня не возникнет желания искать их где-то в другом месте.

   Я вяло поднялся с колен и нахлобучил на голову охотничью шапочку, но внезапно налетевший ветер тут же сорвал ее и покатил вниз по склону. Потом она слетела с обрыва и исчезла.

   Мы подбежали к краю обрыва и, распластавшись на животах, чтобы ветер не сбросил нас, стали глядеть вниз, в ущелье. Моя шапочка, кружась на ветру, словно мотылек, медленно падала вниз, туда, где светло пенилась узкая, как пояс кимоно, горная речка. И я подумал: пусть мою шапку поскорее поглотят волны реки.

   В конце осени того же года я получил от хозяина Красной гостиницы письмо и небольшую посылку. Он писал следущее:

   "Извините, что прямо перехожу к делу. Горячие источники Асино в последнее время сильно изменились. Мне не приходилось бывать на курорте Кусацу, но все говорят, что Асино - это Кусацу района Тохоку. На Зеленой даче соорудили бассейн с горячей водой, а в гостинице "Соколиное крыло" закончили строительство павильона. Мать Эрии умерла. Она давно страдала почками. Эрию взял на попечение хозяин Зеленой дачи. Вообще-то забрать ее к себе должен был я, но хозяин Зеленой дачи оплатил похороны ее матери и, воспользовавшись этим, захватил девочку. Опять я проиграл из-за своей бедности. Такая жалость.

   По замыслу сына хозяина Зеленой дачи, этой весной окончившего Токийский университет, Эрию оденут в зеленые трусы и бюстгальтер, и она будет делать гостям массаж в большой ванной. Просто уму непостижимо: обнаженная Эрия массирует гостей. Чего только не выдумают эти выпускники университетов!

   Бассейн с горячей водой хорошо виден с крыши моего дома. На днях я лазил на крышу, чтобы починить дыру, сквозь которую просачивается дождевая вода, и видел, как этот шалопай, сын хозяина Зеленой дачи, на велосипеде привез Эрию купаться в бассейн. Они разделись и стали плавать наперегонки. Да разве Эрия уступит какому-то там выпускнику университета! К сожалению, у меня нет карманных часов, но я тут же приложил ладонь к груди и подсчитал время по ударам сердца. Сто метров Эрия проплыла за одну минуту и пять секунд. Я так разволновался, что забыл починить дыру в крыше.

   Так что крыша до сих пор протекает.

   О той окаменелости, что вы спрашивали, вестей пока нет. Но вы не огорчайтесь. Великое ждут всю жизнь. Вы должны исполниться решимости найти ее.

   Посылаю вам отдельной почтой подарок от Эрии. Когда Эрия разбирала вещи, чтобы переехать на Зеленую дачу, она обнаружила эту вещь в корзинке своей матери. Вещь эта, несомненно, принадлежала Камэ Таро-сан. Эрия принесла ее мне и сказала, что хотела бы послать вам на память о посещении кладбища. Я с радостью согласился отправить вам посылку, так как считаю, что если уж такую вещь кому-то дарить, то только вам. Не знаю, правда, понравится ли. Примите, пожалуйста, и, любуясь ею, развивайте свой талант".

   Я развернул сверток и увидел продолговатую каменную палочку темно-фиолетового цвета. Один конец ее был круглым и толстым, другой плоским и тонким. На листке бумаги, вложенном в сверток, было написано: "Это окаменелый угорь".

   Угорь этот служит мне теперь вместо пресс-папье. Желание искать окаменелости давно уже покинуло меня. А окаменелого угря я храню как воспоминание о моей бедной юности. Иногда поздно ночью я прикладываю его ко лбу и чувствую, как на меня находит вдохновение. Подношу камень к носу и вдыхаю запах кристаллов, оседающих по краям горячего источника, - этих "цветов горячих вод". Подношу к уху и слышу шум воды - так шумит горная река.

6

Призраки Лексингтона 

Эта история - не вымысел. Она на самом деле произошла несколько лет тому назад. Я лишь изменил по ряду обстоятельств имена, а всё остальное - чистая правда.
Как-то мне довелось провести два года в Кембридже штата Массачусетс. Тогда же я познакомился с одним архитектором - красивым, едва переступившим порог пятидесяти мужчиной. Невысокого роста, наполовину седой, любитель плавания - он почти каждый день проводил в бассейне, был крепкого телосложения и иногда играл в теннис. Звали его, скажем, Кейси. Родом из пригорода Бостона, не женат, он жил в поместье Лексингтон вместе с неким угрюмым на вид, неисправимо молчаливым настройщиком пианино по имени Джереми. Тому было на вид лет тридцать пять. Высокий и стройный как ива. С едва проглядывающими залысинами. Он не только настраивал инструмент, но и прилично на нём играл.
В американских журналах напечатали переводы нескольких моих рассказов, прочитав которые Кейси прислал через редакционную коллегию в мой адрес письмо примерно такого содержания: "Я очень заинтересовался Вами и Вашими переводами. Не могли бы мы как-нибудь увидеться?" Обычно я не встречаюсь таким образом с людьми, так как на собственном опыте знаю - эти встречи не приносят ничего хорошего, но в случае с Кейси подумал, почему бы и нет. Его интеллигентного стиля письмо было переполнено чувством юмора. Прибавьте сюда беззаботность заграничной жизни, близость наших домов... Но всё это лишь внешние причины. Главное, что лично меня привлекло в Кейси, это его великолепная коллекция старых пластинок джаза. "Обыщите хоть всю Америку, вряд ли найдёте более полную частную коллекцию. Я слышал, господин Мураками большой любитель джаза. Может, моя подборка вызовет у Вас интерес", - писал он. Именно так! Да и как не возникнуть интересу, если я, прочитав письмо, нестерпимо захотел увидеть эту коллекцию. Ведь, когда дело касается старых коллекций пластинок джаза, я, подобно кобре, увлекаемой звуками дудочки, теряю всякую силу сопротивления.
Усадьба Кейси располагалась в местечке Лексингтон. От Кембриджа - минут тридцать езды на машине. В ответ на мой звонок он прислал по факсу подробную карту дороги. И вот, в один апрельский полдень я сел в зелёный "Фольксваген" и отправился в тот дом. Я сразу же нашёл его - огромное трехэтажное поместье, построенное как минимум лет сто назад, оно выдавалось на фоне вереницы важного вида дорогих жилых кварталов пригорода Бостона, как сама его история. Вид - хоть на картину!
Сад больше походил на глубокую рощу. Четыре сойки, заливаясь трелью, перелетали с ветки на ветку. На шоссе стоял новенький микроавтобус БМВ. Когда я запарковал машину за БМВ, с коврика на крыльце поднялся огромный мастиф и гавкнул несколько раз наполовину из чувства долга. Мол, "сам я лаять не хочу, но так заведено".
Вышел Кейси, пожал мне руку. Это было крепкое, будто что-то проверяющее рукопожатие. Другой рукой он слегка похлопал меня по плечу. Как выяснилось позже - это его привычка. "Спасибо, что заглянул. Рад тебя видеть", - сказал он. На нём была итальянского покроя красивая белая сорочка, застёгнутая на все пуговицы, брюки из мягкого хлопка и кашемировый кардиган светло-коричневого цвета. В маленьких очках в стиле Джорджа Армани он выглядел очень элегантно. Кейси проводил меня в дом, усадил в гостиной на диван и принёс только что сваренный кофе.
Кейси был ненавязчивым человеком, хорошего воспитания и образования. Он увлекательно рассказал мне о предпринятом в молодости путешествии по свету. Мы подружились, и я примерно раз в месяц заезжал к нему в гости. Заезжал и из-за его великолепной коллекции пластинок. Находясь там, я мог сколько угодно слушать редчайшую музыку, которую нигде больше бы не услышал. Аудио аппаратура не шла в сравнение с пластинками, но всё же - старый ламповый усилитель выдавал тёплый приятный звук.
Кейси использовал библиотеку под рабочий кабинет. На громоздившемся там большом компьютере он делал архитектурные чертежи, но о своей работе почти ничего не рассказывал. "Так, пустяки", - с улыбкой отшучивался он, как бы оправдываясь. Не знаю, что он там проектировал, и даже ни разу не видел его за работой. Сколько помню Кейси, всегда заставал его в гостиной на диване за чтением книги, изящно наклоняющим бокал с вином; или слушающим игру Джереми на пианино, или, играющим на своё стуле с собакой. Как мне кажется, он и не собирался заниматься работой всерьёз.
Его покойный отец был известным на всю страну психологом и издал за свою жизнь пять или шесть книг, ставших в наши дни почти классикой. Страстный поклонник джаза, он был близок с продюсером и основателем фирмы звукозаписи "Престиж рекордс" Бобом Вайнстоком, благодаря чему его коллекция пластинок джаза 40-60-х годов была, как это писал в своём письме Кейси, на удивление идеальна. И по количеству, и по качеству собранных пластинок. Почти все - первого оригинального издания в прекрасном состоянии: ни царапинки на дисках, ни изгиба на конвертах. Не диски, а чудо! Их, видимо, хранили и использовали так аккуратно, как опускают в тёплую воду грудных младенцев.
Кейси рос единственным ребёнком, потерявшим в детские годы мать. Отец на повторный брак не решился, а когда пятнадцать лет назад он умер от рака поджелудочной железы, Кейси наравне с домом и прочим имуществом получил в наследство и эту коллекцию пластинок. Кейси очень любил и уважал отца, поэтому сохранял коллекцию в том же состоянии, не выбросив ни одной пластинки. Он с удовольствием слушал джаз, но не был от него без ума, как отец. Из музыки он предпочитал классическую и вместе с Джереми не пропускал ни одного концерта Бостонского симфонического оркестра под руководством дирижёра Одзава.

Примерно через полгода после нашего знакомства Кейси попросил меня присмотреть за усадьбой. Ему на редкость пришлось на неделю съездить по работе в Лондон. Обычно во время отлучек Кейси за усадьбой присматривал Джереми, но на этот раз тот не мог, так как несколькими днями раньше уехал в Западную Вирджинию навестить занемогшую мать. Тогда Кейси позвонил мне.
"Извини, но никто кроме тебя в голову не приходил", - сказал он. - "Всего-то присмотра - кормить два раза в день Майлза (так звали собаку). А в остальном можешь сколько угодно слушать музыку. В доме припасено достаточно алкоголя и продуктов. Пользуйся - не стесняйся!"
Неплохое предложение. Хотя бы потому, что в мою в то время одинокую по некоторым обстоятельствам жизнь изо дня в день вторгался надоедливый шум со стороны перестраиваемого по соседству дома.
Я лишь прихватил смену белья, макинтошевский ноутбук и несколько книг, и отправился в пятницу после обеда в дом Кейси. Он как раз закончил с багажом и собирался вызывать такси.
Я пожелал ему приятной поездки в Лондон. "Да, конечно", - ответил он, улыбаясь. - "Ты тоже - наслаждайся моим домом и пластинками. Дом - неплохой!"

Уехал Кейси. Я отправился на кухню, сварил и выпил кофе. Затем расположил на столе в соседней с гостиной комнате компьютер и, слушая пластинки, позанимался около часа работой, как бы проверяя, насколько она продвинется за предстоящую неделю.
Массивный стол из красного дерева с выдвижными по обеим сторонам ящиками - настоящий антиквариат. Вообще-то, относительно не старой вещью в этой комнате можно было считать разве только мой "Мак". Все окружающие предметы, судя по всему, продолжали занимать те же, что и с незапамятных времён места. По всей видимости, Кейси после смерти отца ни к чему не прикасался в этой музыкальной комнате, словно здесь был храм или святилище. На фоне выглядевшего заводью во временном потоке времени дома в этой музыкальной комнате стрелки часов, казалось, уже давно замерли на месте. И всё же, за ней следили: на полках ни пылинки, стол - красиво отполирован.
Пришёл Майлз и развалился у моих ног. Я погладил его по голове. Майлз - грустный пёс. Он не может долго находиться один. Он лишь спит на своей подстилке в кухне, а всё остальное время непременно проводит подле кого-нибудь из людей, как бы невзначай прислоняясь к ним своим телом.
Гостиную и музыкальную комнату соединяет высокий проём без двери. В гостиной - большой кирпичный камин, удобный кожаный диван, четыре кресла все разной формы и три также разной формы кофейных столика. По полу расстилается некогда дорогой, но со временем безвозвратно выцветший персидский ковёр, с потолка подстать ему свисает старинная люстра. Я вошёл в комнату, сел на диван и осмотрелся. Каминные часы отсчитывают время, издавая такой звук, будто кто-то тарабанит по стеклу костяшками пальцев.
На высоких книжных полках покоятся книги по искусству и специализированная литература. На стенах с трёх сторон вперемешку свисают большие и маленькие масляные холсты с пейзажами некоего взморья. Впечатление от картин примерно одинаково - на всех них не изображено ни одного человека, и виднеется лишь унылое морское побережье. Кажется, если приблизить к картине ухо, то послышится шум свежего ветра и рёв бушующих волн. Изо всех уголков далёких от шедевров неприглядных картин сквозило ново-английской умеренностью с примесью холодности в духе старого Монэ.
В одну из стен просторной музыкальной комнаты были вмонтированы стеллажи, на которых в алфавитном порядке протянулись вереницы старых пластинок, общее количество которых не знал даже Кейси. Он лишь мог предположить: "Тысяч шесть или семь, где-то так. Но ещё примерно столько же упаковано в картонные ящики и покоится по углам чердака. Глядишь, и старый дом вскоре просядет под тяжестью пластинок как дом Ашеров.
Время тихо и вместе с тем уютно окутывало окружавшее пространство, пока я работал за столом, поставив на проигрыватель старый миньон Ли Корница. Ощущение такое, будто я погрузился в идеально подходивший по размеру футляр. В нём чувствовалось нечто вроде неторопливо и ладно справленной близости. Звуки музыки мягко проникали во все уголки комнаты, в маленькие трещинки в стенах, в складки штор.
В тот вечер я открыл припасённую Кейси бутылку красного вина Монтеплучиано. После нескольких бокалов я устроился на диване и принялся читать повесть из свежего журнала. Кейси знал, что рекомендовать - хорошее вино! Я достал их холодильника сыр "бри" и съел четверть вместе с печеньем. Всё это время вокруг царила полнейшая тишина. Помимо тиканья часов на камине изредка слышалось шуршание проезжающих мимо машин. Дорога перед домом заканчивалась тупиком, поэтому ею пользовались только местные жители, а с наступлением темноты окрестности погружались в гробовую тишину. Перебравшись сюда из шумного студенческого Кембриджа, я чувствовал себя как на морском дне.
В двенадцатом часу мне по обыкновению захотелось спать. Поставив книгу на полку, а хрустальный бокал - в мойку, я пожелал Майлзу спокойной ночи. Собака безропотно свернулась калачиком на подстилке из старого одеяла и, тихонько поскулив, моргнула глазами. Я потушил свет и поднялся на второй этаж в гостевую спальню. Там я переоделся в пижаму, забрался в постель и почти сразу же уснул.

Открыв глаза, я почувствовал себя в прострации, силясь понять, где нахожусь. Онемевший, как сморщенный овощ. Забытый на дальней полке буфета и уже весь сморщенный овощ. Затем я наконец-то вспомнил, что присматриваю за домом Кейси. Точно, я ведь в Лексингтоне. Я нащупал лежавшие у подушки наручные часы и нажал кнопку подсветки. Четверть второго.
Медленно погрузившись в постель, я включил маленькую бра в изголовье кровати. Но не сразу: потребовалось некоторое время на поиск выключателя. Из-под купола отшлифованного стекла в форме цветка лилии полился жёлтый свет. Я с силой потёр ладонями лицо, глубоко вдохнул и окинул взглядом посветлевшую комнату. Затем проверил стены, взглянул на ковёр, поднял голову на потолок. Как собирают рассыпанный по полу горох, собрал в пучок сознание, словно заставляя тело привыкнуть к окружающей действительности. А вскоре обратил внимание на... звук! Как шум морского прибоя - этот звук вытянул меня из глубокого сна.
Там кто-то есть!
Я затаил дыхание и как можно тише пробрался к двери. В ушах отдавались глухие удары сердца. Однозначно в этом доме есть люди кроме меня. Причём, не один и не два. Едва доносились звуки похожие на музыку. Я не мог ничего понять, а подмышками стекал холодный пот. Что здесь произошло, пока я спал?
Первое, что пришло в голову - это всё хорошо спланированная шутка. Кейси сделал вид, что едет в Лондон, а сам остался и, чтобы удивить меня, незаметно устроил ночную пирушку. Но...нет, Кейси не из тех, кто способен на такую дешёвую шутку. У него куда более тонкий и лёгкий юмор.
Или же - продолжал размышлять я, облокотившись на стену, - там незнакомые мне товарищи Кейси. Они знали, что Кейси уезжает, но и представить себе не могли, что в доме нахожусь я, и между делом завалились к нему в дом. В любом случае, на воров не похоже. Воры проникают в чужие дома незаметно и, по крайней мере, не слушают громко музыку.
Первым делом я снял пижаму, натянул джинсы, обул сникерсы, одел поверх майки свитер. На всякий случай хотелось взять в руки что-нибудь потяжелей. Но, окинув взглядом комнату, ничего подходящего не увидел. Не было ни бейсбольной биты, ни даже какой-нибудь кочерги. В комнате - лишь кровать и шкаф, на стене висела маленькая книжная полка и пейзаж в рамке.
В коридоре звуки слышались отчётливей. Снизу поднимались по лестнице и как пар рассеивались по коридору аккорды старой весёлой мелодии. Знакомая песня, - мне приходилось слышать её раньше, но название я вспомнить не мог.
Слышались также и голоса. Голоса многих людей смешивались в единый гул, поэтому разобрать, о чём они говорят, было невозможно. Иногда раздавался смех. Приятным озорным голосом. Судя по всему, внизу во всю шла вечеринка. Причём, она была в самом разгаре. И как украшением раздавались звуки чокающихся бокалов шампанского или вина. Кто-то танцевал, и половицы ритмично поскрипывали под тяжестью передвигающейся по комнате обуви.
Я беззвучно прокрался по тёмному коридору, подошёл к "танцплощадке" около лестницы и, слегка перевешиваясь через перила, посмотрел вниз. Льющийся из продолговатого окна прихожей свет холодно и бледно освещал внушительных размеров холл. Ни единой людской тени. Обе створки ведущей из прихожей в гостиную двери плотно закрыты. Я прекрасно помню, как открывал их перед сном. Вне всяких сомнений. Значит, кто-то их закрыл после того, как я поднялся на второй этаж и заснул.
Закралось сомнение, как поступить? Можно, ничего не делая, спрятаться в спальне на втором этаже. Закрыть дверь изнутри на ключ, нырнуть в постель.... С позиции здравого смысла это - самый подходящий план. Однако пока я стоял наверху лестницы, слышал раздававшиеся за дверьми смех и приятную музыку, первоначальный шок постепенно прошёл, как успокаиваются волны на поверхности пруда. Судя по атмосфере, эти ребята, должно быть, нормальные люди, - предположил я.
Глубоко вдохнув, я спустился по лестнице в прихожую, шаг за шагом тихонько ступая подошвой сникерсов по старым половицам. Добравшись до прихожей, я повернул налево и оказался в кухне. Зажёг свет, достал из стола увесистый нож для разделки мяса. Кейси любил готовить и пользовался дорогим комплектом ножей немецкого производства. Все они хорошо ухожены: остро наточенные лезвия ножей из нержавеющей стали сверкали обворожительно и реалистично.
Однако я представил, как захожу с большим ножом в комнату, где проходит шумная вечеринка, и понял, как по-идиотски буду при этом выглядеть. Я налил из-под крана и выпил стакан воды, а затем вернул нож на прежнее место.
Интересно, что делает собака?
Тогда я впервые обратил внимание, что собаки нигде не видно. Её не оказалось на привычном месте - старом одеяле. Куда она делась? Если кто-нибудь забрался под покровом ночи в дом, могла бы на худой конец и полаять. Я наклонился и пошарил руками по впадинам усеянного собачьей шерстью одеяла. В нём не было тепла от собачьего тела: Майлз покинул свою подстилку и куда-то ушёл.
Я вернулся из кухни обратно в прихожую и сел на маленькую скамейку. Музыка не унималась. Слышались разговоры людей. Они как волны, то раздавались громче, то притихали, не прерываясь ни на минуту. Интересно, сколько там собралось народу? Человек пятнадцать, не меньше. А может и за двадцать. Раз так, то даже в просторной гостиной им должно быть тесно.
Какое-то время я раздумывал, стоит или нет открыть дверь и войти в комнату? Совсем непростой, и даже странный выбор! Я присматриваю за этим домом, и, значит, отвечаю за его состояние. Но на вечеринку меня никто не приглашал.
Я прислонил ухо к щели в двери, чтобы расслышать просачивающиеся обрывки разговоров. Но это не помогло. Разговоры сливались в одно целое, и я не мог уловить ни единого слова. Было понятно, что это фразы, диалоги, но, превращаясь в непонятную какофонию, они вставали передо мной непреодолимой стеной. Похоже, мне нет там места.
Я засунул руку в карман и вынул двадцатипятицентовую монету. Без какого-либо умысла покрутил её в руках, - серебристая монета вернула мне ощущение объективной реальности.
Что-то будто мягкой киянкой ударило мне по голове:
- Это же призраки!
В гостиной собрались, слушают музыку и балагурят нереальные люди.
По рукам пробежали мурашки, на лбу выступил холодный пот. В голове все смешалось. Зазвенело в ушах от скачка давления, как если бы сдвинулась фаза окружающего пространства. Я хотел, было, проглотить слюну, но в горле пересохло. Тогда я вернул монету обратно в карман и осмотрелся по сторонам. Глухо застучало сердце.
Странно, почему я до сих пор не обратил на это внимание?! Если подумать, кому ещё может прийти в голову устраивать вечеринку в столь поздний час. И уж если бы такое количество людей, запарковав поблизости машины, вошло в дом, я бы по любому проснулся. Собака бы уж точно залаяла. Значит, они ни откуда не пришли.
Эх, окажись Майлз сейчас рядом! Как мне хотелось обхватить огромного пса за шею, понюхать его запах, почувствовать кожей тепло его тела. Но собаки нигде не было. Я как заколдованный уселся на скамейку в прихожей. Разумеется, мне было страшно. Но мне казалось, что там имелось нечто превышающее страх. Такое глубокое и бескрайнее.
Вдохнув и выдохнув несколько раз, я наполнил лёгкие свежим воздухом. В тело постепенно вернулись привычные ощущения, - будто кто-то тихонько перевернул несколько карт в глубине моего сознания.
Затем я поднялся, также как по пути вниз, бесшумно вернулся в комнату и нырнул в постель. Ещё долго не стихали разговоры и звуки музыки. Сон пропал, и я почти до рассвета был вынужден с этим смиряться. Не выключая свет, я облокотился на прикроватную тумбочку и, разглядывая потолок, прислушивался к отзвукам, казалось, бесконечной вечеринки. Но, в конце концов, уснул.

Когда я открыл глаза, на улице шёл дождь. Тихий и мелкий, моросящий с единственной целью слегка смочить землю весенний дождь. Под карнизом щебетали сойки. Стрелки часов подбирались к девяти. Я, как был в пижаме, спустился вниз по лестнице. Дверь из прихожей в гостиную была открыта, как я оставил её вчера перед сном. Никакого беспорядка в гостиной. Моя книга лежала перевёрнутой на диване. На кофейном столике - крошки печенья. Это можно было предположить, и всё же - ни единого следа вечеринки.
На кухне, свернувшись клубочком, спал крепким сном Майлз. Я разбудил пса и дал ему поесть. Тот, будто ничего, абсолютно ничего не произошло, уплетал, размахивая ушами, свою еду.

Странная ночная вечеринка в гостиной дома Кейси больше не повторялась. Как и не происходило с тех пор ничего странного. Лишь сменяли друг друга ничем не приметные ночи в тихом Лексингтоне. Но пока я жил в том доме почему-то просыпался почти каждую ночь. И всегда между часом и двумя. Может, я просто не мог расслабиться, находясь один в чужом доме. А может, я надеялся ещё раз дождаться ту странную вечеринку.
Просыпаясь по ночам, я, затаив дыхание, вслушивался в звуки темноты. Но ничего похожего на звуки предметов не слышал. Только изредка шелестели в саду от порывов ветра листья деревьев. Тогда я спускался вниз на кухню попить воду. Майлз всегда спал, свернувшись калачиком в кухне на полу, но стоило мне показаться, радостно подскакивал, вилял хвостом и прижимался головой к моим ногам.
Прихватив собаку, я шёл в гостиную, включал свет и осторожно осматривал комнату. Но никаких признаков не ощущалось. Софа и кофейный столик неподвижно стояли на своих обычных местах. На стене, как и всегда, висело холодное масляное полотно с пейзажем Новой Англии. Я садился на софу и просто так минут десять-пятнадцать сидел, убивая время. Я закрывал глаза и концентрировал своё сознание в надежде найти хоть какую-нибудь зацепку. Меня окружала лишь тихая глубокая ночь пригорода. Если открыть окно со стороны клумбы, по комнате разносился запах весенних цветов, слегка колыхались от дуновений ветра шторы, где-то в глубине рощи ухал филин.
Когда Кейси вернулся через неделю из Лондона, я решил умолчать о событиях первой ночи. Почему - я и сам не знаю. Просто мне казалось, что ему лучше об этом не говорить.
- Ну как, ничего не случилось за моё отсутствие? - первым делом спросил Кейси с порога.
- Да нет, ничего особенного! Всё было тихо. Работа продвинулась! - И это была правда.
- Ну и хорошо! Это самое главное, - весело сказал Кейси. Затем он вынул из сумки и подарил мне бутылку дорогого шотландского виски. На прощанье мы пожали руки. Я сел в свой Фольксваген и вернулся на кембриджскую квартиру.

За последующие полгода мы ни разу не встречались. Кейси иногда звонил, и мы разговаривали по телефону. Мать Джереми умерла, и этот угрюмый настройщик пианино так и остался в своей Западной Вирджинии. Я к тому времени заканчивал работу над большим романом и за редким исключением никуда не ездил и ни с кем не встречался. Проводя по двенадцать часов за работой, я не отлучался от дома более, чем на один километр.
Последний раз я виделся с Кейси в кафетерии рядом с прокатом лодок на реке Чарлз. Я неожиданно для себя повстречал его во время прогулки, и мы вместе выпили по чашечке кофе. Не знаю, почему, но с момента нашей последней встречи Кейси на удивление сильно постарел. Настолько, что я его едва признал. Кейси стал с виду лет на десять старше. Уши были прикрыты ещё более поседевшими волосами, под глазами свисали тёмные мешки, прибавилось морщин на руках. Это никак не походило на Кейси, который всегда до мелочей следил за своим внешним видом. Может, он заболел. Но Кейси не касался этой темы, а я ни о чём не расспрашивал.
Джереми больше не вернётся в Лексингтон, - слегка покачивая отрицательно головой, сказал понурым голосом Кейси. - Иногда он звонит мне из Западной Вирджинии. Разговариваю и чувствую, что он стал совсем другим от шока после смерти матери. Он уже не прежний Джереми. Одни разговоры о созвездиях. Как позвонит, так сплошные никчемные разговоры о созвездиях: как они сегодня выстроились, что лучше всего делать, что нельзя, ну, и в этом духе. Пока он жил здесь, я ничего подобного от него не слышал.
- Очень жаль (I'm really sorry) , - сказал я. Но в отношении кого была эта фраза, я и сам не знал.
- Когда умерла моя мать, мне было десять лет, - тихо начал Кейси, глядя в упор на кофейную чашку. - Братьев и сестёр у меня не было, поэтому после смерти матери мы остались с отцом вдвоём. В самом начале осени произошёл инцидент с яхтой, и матери не стало. Мы с отцом совершенно не были готовы к её смерти. Ещё бы, молодая красивая женщина. Она была моложе отца на десять с лишним лет. Мы и представить себе не могли, что наша мама когда-нибудь умрёт. И вот, в один злосчастный день, она внезапно покинула этот мир. Улетучилась словно дым. Мать была красивой и умной женщиной, всё её уважали. Она любила прогулки и отличалась красивой походкой. Помню, выпрямит спину, выставит немного вперёд подбородок, скрестит руки за спиной и так весело идёт. На ходу поёт песни. Мне нравилось гулять вместе с матерью. Постоянно вспоминаю её фигуру, шагающую в ярких лучах летнего утреннего солнца по дороге вдоль побережья Нью-Порта. Ветер свежо колышет рукава её длинного летнего платья - хлопкового платья с узором из мелких цветов. Эта картина запечатлелась у меня в голове, словно фотография.
Отец боготворил мать и был готов носить её на руках. Думаю, он любил её сильнее собственного сына. Отец был такой человек: он любил всё, что добывал собственными руками. Я же был для него результатом естественного хода вещей. Конечно, он любил меня. Ещё бы - единственный сын! Но не так сильно, как мать. И я это понимал. Отец никого больше не любил так, как мать. Поэтому после её смерти второй раз уже не женился.
Три недели после похорон отец непрерывно спал. Я не преувеличиваю. Он буквально спал всё это время. Иногда, как бы вспоминая, пошатываясь, вставал с постели, и молча пил воду. Что-нибудь для обозначения съедал. Как лунатик или призрак. Но потом натягивал на себя одеяло и продолжал спать. Плотно задвинув ставни, он как заколдованная спящая царевна продолжал спать в тёмной комнате с застоявшимся воздухом. И не шевелился. Почти не ворочался во сне и не менял выражение лица. Я начал беспокоиться: часто подходил к отцу, чтобы проверить, не умер ли он. Склонившись над изголовьем, я всматривался, словно впивался в его лицо.
Но он не умирал. Он просто спал как зарытый глубоко в землю камень. Скорее всего, даже не видел снов. И только размеренное сопение едва слышалось в тихой тёмной комнате. Мне ни разу до тех пор не приходилось сталкиваться с таким долгим и глубоким сном. Он выглядел, как человек, перенёсшийся в иной мир. Помню, что мне было очень страшно. Казалось, что я, находясь в просторной усадьбе, был одинок и позабыт, позаброшен всем миром.
Когда пятнадцать лет назад умер отец, я, конечно же, горевал, но, признаться, не был шокирован его смертью. И мёртвым он походил на спящего себя. Я даже подумал: "Как тогда!" Это было дежавю. Да такое мощное, что я испугался: "Не надломит ли это меня?" Я видел прошлое почти тридцатилетней давности. Только сейчас не было слышно храпа.
Я любил своего отца. Больше, чем кого-либо в этом мире. Я уважал отца, более того, был привязан к нему и морально, и эмоционально. Странная вещь, но после смерти отца я также, как и отец после похорон матери, забрался в постель и спал как убитый. Как будто перенял особый родовой обряд.
Кажется, это длилось две недели. И всё это время я спал, и спал, и спал... спал до тех пор, пока не испортится, не растает и не пропадёт время. Я мог спать бесконечно. Но сколько бы ни спал, я не высыпался. В этот период мир сна казался мне настоящим, а реальный - пустым и примитивным. Лишённым красок и поверхностным миром. Мне даже казалось, что в нём больше незачем жить. Наконец-то я смог понять, что, должно быть, чувствовал отец после смерти матери. Понимаете, что я имею в виду? В общем, некоторые вещи иногда принимают иную форму. Потому что не могут её не принять.

Кейси замолк и о чём-то задумался. Конец осени. Изредка раздавались звуки падающих на асфальт желудей.
- Я могу сказать только одно, - подняв голову, едва улыбнулся своей мягкой стильной улыбкой Кейси, - умри я сейчас здесь, и никто в мире не уснёт из-за меня так крепко.

Иногда я вспоминаю призраков Лексингтона. Призраков, устроивших посреди ночи в усадьбе Кейси шумную вечеринку. Одинокого Кейси и его отца, которые, плотно закрыв ставни, спят мёртвым сном в спальне на втором этаже кандидатами в покойники. Привязанного к людям пса Майлза и прекрасную коллекцию пластинок, от которой захватывает дух. Шуберта в исполнении Джереми и голубой БМВ у входа. Но всё это кажется мне случившимся жутко давно в жутко далёком месте. Хотя на самом деле произошло совсем недавно.
Я никому не рассказывал до сих пор эту историю. Если подумать, это должна быть очень странная история, но она не кажется мне таковой по причине своей древности.

7

Принцессе, которой больше нет 

Красивая девушка, хватившая родительской любви и избалованная настолько, что последствия уже необратимы, имеет особый талант портить настроение другим людям.

Я был тогда молод (двадцать один год, а может двадцать два), и эта ее черта меня неприятно задевала. По прошествии лет думаешь: наверное, делая по привычке больно другим, сама себе она тоже делала больно. А может, еще просто не научилась управлять собой. Если бы кто-нибудь сильный, стоящий на земле тверже, чем она, умело вскрыл бы ее в нужном месте и выпустил наружу ее "эго", ей наверняка полегчало бы. Она, если разобраться, тоже нуждалась в помощи.

Но вокруг нее не было ни одного человека сильнее, чем она. А я - что я... В молодости до таких вещей не додумываешься. Мне было неприятно - вот и все.

Когда она по какой-либо причине - а часто безо всякой причины - преисполнялась решимости кого-нибудь уделать, этому не мог сопротивляться даже собравший всю свою армию король. Яд ее был безотказен - на глазах у всей публики она мастерски заманивала свою жертву в глухой угол, припирала там к стене и красиво размазывала по ней лопаткой, как хорошо разваренную картошку. Останки бывали не толще папиросной бумаги. Даже сегодня, вспоминая это, я признаю ее несомненный талант.

И не то, чтобы она была классным, искушенным в логике оратором - нет, просто она моментально чуяла, где у человека самые уязвимые места. Подобно дикому зверю, она припадала на брюхо в ожидании подходящего момента, а когда он наступал, вцеплялась жертве в мягкое горло, чтобы разорвать его. Очень часто ее слова были умелым жульничеством, ловкими натяжками - так что уже после, перебирая в памяти проигранную битву, как самому несчастному, так и нам, сторонним наблюдателям, оставалось только чесать в затылках. Но главное - она завладевала чувствительными точками, после чего становилось невозможным пошевелиться. В боксе это называется "остановка ног" - ситуация, когда остается лишь рухнуть на маты. Сам я, к счастью, экзекуции не подвергся ни разу, но созерцать это зрелище пришлось не единожды. Его нельзя было назвать спором, перебранкой или ссорой. Это было просто кровавое, зверское убийство - только что не физическое.

Я терпеть ее не мог в такие минуты, а парни вокруг нее по той же самой причине высоко ценили. "Девчонка способная, не дура", - думали они - и тем самым поощряли ее наклонности. Получался порочный круг. Выхода не было. Как в той сказке про негритенка, где три тигра бегали друг за другом вокруг пальмы, пока не расплавились.

В компании были и другие девчонки, но что они про нее говорили или думали - мне, увы, неизвестно. Я не был своим в их кругу, имел скорее статус "гостя" - и ни с кем не общался настолько тесно, чтобы выведать потаенные мысли этих девчонок.

По большей части их объединяли горные лыжи. Необычная эта компания была сбита из членов горнолыжных клубов трех университетов. В зимние каникулы они уезжали на долгие сборы, а в другое время собирались для тренировок, выпивки и поездок к морю. Было их двадцать два человека, а может двадцать три - и все симпатичные ребята. Очень симпатичные и доброжелательные. Но сейчас я пытаюсь вспомнить кого-нибудь одного из них, хотя бы одного - и не могу. Они все перемешались у меня в голове, стали как растаявший шоколад, никого не выделить и не различить. Она одна стоит особняком.

Меня лыжи не интересовали, можно сказать, совершенно. Но один мой школьный друг был близок с этими ребятами - а я в силу некоторых причин целый месяц дармоедом жил у него в квартире, познакомился там с ними, и они меня сразу стали считать за своего. Думаю, здесь сыграло роль еще и то, что я умел сосчитать очки при игре в маджонг. Так или иначе, относились они ко мне очень по-доброму и даже звали с собой кататься. Я отказывался, говорил, что мне ничего не интересно кроме отжиманий от пола. А сегодня думаю, что зря так говорил. Они были по-настоящему добрыми людьми. Даже если бы я и вправду любил отжимания гораздо больше лыж, говорить так не стоило.

Приятель, у которого я жил, был от нее без ума - с самого начала и до тех пор, покуда хватает моей памяти. Она и в самом деле принадлежала к тому типу, который сводит с ума большинство мужчин. Даже я - встреться мы с ней при немножко других обстоятельствах - мог бы влюбиться с первого взгляда. Изложить на бумаге, в чем состояла ее привлекательность - задача сравнительно нетрудная. Для исчерпывающего представления о ней достаточно отметить три момента, а именно: (a) ум, (b) переполненность жизненной силой и (c) кокетливость.

Она была невысокая, худенькая и отлично сложенная, а энергия из нее так и била. Глаза блестели. Рот был прорезан одной упрямой прямой линией. На лице обычно держалось будто бы недовольное выражение, но иногда она приветливо улыбалась - и тогда весь воздух вокруг нее моментально смягчался, точно произошло какое-то чудо. Я не пытался питать никаких чувств к ее наружности, но мне нравилось, как она улыбается. Так что нельзя утверждать, что я не влюбился бы в нее ни при каких обстоятельствах. Совсем давно, еще школьником, я видел в учебнике английского такую фразу: "схваченный весной" (arrested in a springtime) - так это как раз про ее улыбку. Смог бы разве кто-нибудь ругать теплый весенний денек?

Своего парня у нее не было, но трое из компании - и мой приятель, конечно, среди них - горели к ней страстью. Она же никого из троих особенно не выделяла, умело манипулировала всеми тремя в зависимости от обстоятельств. Да и сами эти трое, по крайней мере внешне, друг другу на ноги не наступали, вели себя вежливо и казались вполне веселыми. К этой картине я привыкнуть не мог - но, в конце концов, то были чужие проблемы, меня не касавшиеся. Я не лезу куда попало со своим мнением.

С первого взгляда она мне сильно не понравилась. В вопросах испорченности, как мне и полагалось, я был большим авторитетом, и определить, до какой степени она испорчена, никакого труда не составило. Ее и баловали, и нахваливали, и оберегали, и задаривали - всего этого было с лихвой. Но проблема тем не ограничивалась. Разные потакания и деньги на карманные расходы еще не есть решающий фактор в том, чтобы ребенок испортился. Самое главное в том, кто несет ответственность за оберегание ребенка от излучений всевозможных деформированных эмоций, которые вызревают в окружающих взрослых. Если все отступились от этой ответственности и ребенок видит вокруг одни умильные лица, то такой ребенок определенно испортится. Это как сильные ультрафиолетовые лучи, поджаривающие обнаженное тело на полуденном летнем пляже - нежному, новорожденному "эго" наносится непоправимый вред. Вот в чем основная проблема. А то, что ребенка балуют или дают слишком много денег - это всего лишь побочный, сопутствующий элемент.

Когда мы с ней первый раз увиделись и обменялись двумя-тремя словами, а после я немножко за ней понаблюдал - мне, откровенно говоря, стало совсем тошно. Пусть даже причина и не в ней, думал я, а в ком-то другом - все равно не надо так себя вести. Пусть даже человеческие "эго" сильно разнятся и в принципе уродливы по определению - ей все-таки стоит сделать хоть какое-то усилие. Так что я тогда решил если и не избегать ее, то хотя бы не сближаться больше, чем это нужно.

Из разговора с одним человеком я узнал, что семейство ее с токугавских времен держит знаменитую первоклассную гостиницу - в префектуре Исигава или где-то в тех краях. Ее брат был намного старше, и поэтому ее воспитывали бережно, как единственного ребенка. Отличница и к тому же красавица, любимица учителей и предмет внимания одноклассников - вот что за жизнь была у нее в школе. Разговор этот я вел не с ней самой, так что неясно, где тут кончается истина - но все довольно правдоподобно. Кроме того, еще маленькой она начала учиться на фортепиано и здесь тоже дошла до приличного уровня. Только раз у кого-то в гостях я слышал, как она играет. В музыке я разбираюсь не слишком хорошо и кроме эмоциональной глубины исполнения мне трудно что-либо оценить. Она касалась клавиш отрывисто, как танцуя, и ни в одной ноте не было ни малейшей ошибки.

Само собой, окружающие прочили ей консерваторию и карьеру профессиональной пианистки, как вдруг она, вопреки всем ожиданиям, без сожаления забросила фортепиано и поступила в художественный институт. А там стала изучать дизайн и окраску кимоно. Для нее это была совершенно незнакомая сфера, но ее выручала интуиция, впитанная с детства - ведь она росла, окруженная старинной одеждой. И в этой области она обнаружила талант, и здесь ее заметили. Короче говоря, за что бы она ни бралась, у нее все получалось как-то лучше, чем у остальных. Лыжи, плавание, парусный спорт - везде она была на высоте.

И по этой причине никто вокруг не мог ткнуть пальцем и сказать: вот здесь у нее слабое место. Ее нетерпимость объясняли артистическим темпераментом, а истерические наклонности списывали на повышенную сенсибильность. Так она стала в компании королевой. Жила в Нэдзу, в стильном многоквартирном доме, где ее отец в порядке борьбы с налогами снимал четырехкомнатную квартиру, якобы для работы. Когда случалось настроение, молотила по фортепьяно; а шкаф был битком набит новыми нарядами. Стоило ей хлопнуть в ладоши (выражаясь фигурально, конечно), как несколько любезных поклонников оказывались рядом, чтобы помочь. Многие верили, что в будущем она добьется изрядных успехов в своей специальности. Тогда казалось, что не существует решительно ничего, что могло бы помешать ее движению вперед. "Тогда" - это примерно в семидесятом или семьдесят первом году.

Один раз, при странных обстоятельствах, я ее обнимал. Это не значит, что я занимался с ней сексом - просто физически обнимал, не более. Дело было так: мы напились и спали вповалку, а потом оказалось, что она как раз возле меня. Ситуация самая обычная. Однако даже сейчас я помню все на удивление отчетливо.

Я проснулся в три часа ночи и вдруг увидел, что она лежит со мной под одним одеялом и сладко посапывает. Было начало июня, самый сезон для спанья вповалку - но, поскольку за неимением матрацев мы улеглись прямо на татами, то все суставы теперь ныли, несмотря на молодость. К тому же моя левая рука была у нее вместо подушки - я не мог ей даже пошевелить. Жутко, безумно хотелось пить, но скинуть ее голову с руки не было никакой возможности. Тихонько обнять ее за шею, приподнять голову и высвободить руку тоже никакой возможности не было. В самый разгар этой операции она могла бы проснуться и истолковать мои действия совершенно неверно - разве смог бы я такое вынести?

В общем, немножко поразмыслив, я решил ничего не делать и подождать, пока ситуация изменится. Вдруг она будет ворочаться? Я тогда изловчился бы, вытащил бы из-под нее руку и сходил бы попить. Но она даже не вздрагивала. Повернувшись лицом ко мне, она дышала размеренно и методично. Ее теплое дыхание увлажняло рукав моей рубашки, производя странное щекочущее ощущение.

Думаю, я прождал так пятнадцать или двадцать минут. Она все не шевелилась, и в конце концов я примирился с невозможностью дойти до воды. Терпеть жажду было трудно, но смерть от нее пока не грозила. Изо всех сил стараясь не шевелить левой рукой, я повернул голову и, заметив чьи-то сигареты и зажигалку, валявшиеся в изголовье, потянулся за ними правой. После чего, прекрасно понимая, что это только усилит жажду, закурил.

На самом же деле, когда я кончил курить и засунул окурок в ближайшую банку из-под пива, случилось чудо - жажда слегка ослабла. Я вздохнул, закрыл глаза и попытался снова уснуть. Рядом с квартирой проходила скоростная автострада; звук плоских, словно раздавленных, шин полночных грузовиков за тонким стеклом окна слегка сотрясал воздух в комнате, проникая в нее и смешиваясь с сопением и похрапыванием нескольких человек. Меня посетила мысль, которая обычно посещает проснувшегося посреди ночи в чужом доме: "А что я, собственно, здесь делаю?" В самом деле - не было никакого смысла, ну просто полный ноль.

Вконец запутавшись в отношениях со своей подругой, я оказался на улице и нагрянул жить к приятелю. Не занимаясь лыжами, влился в какую-то непонятную лыжную компанию. И теперь, в довершение всего, рука моя служит подушкой девчонке, которая нравиться мне никак не может. Подумать обо всем этом - и впадешь в уныние. Думаешь: да разве этим надо сейчас заниматься? Но когда дело доходит до вопроса, чем же именно надо заниматься, то никакого ответа не вырисовывается.

Я отказался от мысли заснуть, снова открыл глаза и бездумно уставился на фонарик светлячка, болтавшегося под потолком. Тут она заворочалась у меня на левой руке. Однако, руку не выпустила, а наоборот, как-то скользнула в мою сторону и тесно ко мне прижалась. Ее ухо пришлось на кончик моего носа; чувствовался еще не выветрившийся аромат одеколона и едва заметный запах пота. Слегка согнутые ноги ее лежали у меня на бедре. Дышала она так же, как и раньше, спокойно и методично. Теплое дыхание долетало до моего горла, а в такт ему поднималась и опускалась мягкая грудь, упиравшаяся мне в бок. На ней была облегающая рубашка из джерси, заправленная в юбку-клеш, и я мог четко прочувствовать все линии ее тела.

Положение было странное до невозможности. При ином раскладе, с другой девчонкой, разве не смог бы я от души порадоваться такому повороту? Но с ней я впадал в смятение. Честно говоря, я вообще понятия не имел, что придумать в подобных обстоятельствах. Да тут и никакая придумка не помогла бы - слишком уж дурацкой была ситуация, в которую я попал. К тому же, еще больше усугубляя картину, мой пенис, прижатый ее ногой, начал понемногу твердеть.

Она все сопела в том же духе - но, думал я, она ведь должна прекрасно улавливать изменения формы моего пениса. Чуть погодя, будто бы нисколько и не просыпаясь, она тихонько просунула руку и обняла меня за спину, а потом чуть повернулась у меня на руке. Теперь ее грудь еще теснее прижалась к моей, а пенис прижался к мягкому низу ее живота. Положение стало хуже некуда.

Загнанный в такую вот ситуацию, я, конечно, в известной мере на нее злился - но вместе с тем объятие с красивой женщиной несет в себе элемент некоего жизненного тепла - и меня всего обволакивало это одуряющее, газообразное чувство. Мне уже было никуда не убежать. Она отлично чувствовала все мое душевное состояние, и от этого я снова злился - но перед лицом чудовищного дисбаланса, который являл мой распухший пенис, злость теряла всякий смысл. Плюнув на все, я закинул свою свободную руку ей за спину. Теперь окончательно получалось, что мы обнимаемся.

Однако и после этого мы оба делали вид, что крепко спим. Я чувствовал своей грудью ее грудь, она ощущала областью чуть ниже пупка мой твердый пенис - и мы долго лежали, не шевелясь. Я разглядывал ее маленькое ухо и линию мягких волос, она не сводила глаз с моего горла. Притворяясь спящими, мы думали об одном и том же. Я представлял, как мои пальцы проскальзывают в ее юбку, а она - как расстегивает молнию на моих брюках и дотрагивается до теплого, гладкого пениса. Чудесным образом мы могли прочитывать мысли друг друга. Это было очень странное ощущение. Она думала о моем пенисе. И пенис мой, о котором она думала, казался мне совершенно не моим, а чьим-то чужим. Однако, что ни говори, то был мой пенис. А я думал о маленьких трусиках под ее юбкой и о жаркой вагине под ними. И возможно, что она ощущала свою вагину, о которой я думал, так же, как я ощущал свой пенис, о котором думала она. Хотя кто его знает - может, девчонки ощущают свои вагины совершенно иначе, чем мы свои пенисы? В подобных вещах я не очень разбираюсь.

Но и после долгих колебаний я не сунул пальцев в ее юбку, а она не расстегнула молнии на моих штанах. Тогда казалось, что сдерживать это неестественно, но в конечном счете, я думаю, все было правильно. Я боялся, что если дать ситуации толчок к развитию, то она загонит нас в лабиринт неминуемой страсти. И она чувствовала, что я этого боюсь.

Обнявшись так, мы лежали минут тридцать, а когда утро осветило комнату до самых дальних углов, оторвались друг от друга. Но и оторвавшись от нее, я чувствовал, как в воздухе вокруг меня плавает запах ее кожи.

С тех пор я с ней ни разу не встречался. Она нашла квартиру в пригороде, переехала туда и так отошла от этой странной компании. Я бы даже сказал, очень странной - но это исключительно мое мнение; сами-то они, наверное, никогда себе странными не казались. Думаю, в их глазах мое бытие выглядело куда более странным.

После этого я несколько раз встречался с моим добрым товарищем, давшим мне приют, и мы, конечно же, говорили о ней - но я не могу вспомнить, что это были за разговоры. Боюсь, просто бесконечные переливания из пустого в порожнее. Товарищ этот закончил университет, уехал к себе в Кансэй, и мы с ним перестали видеться. А потом прошло двенадцать или тринадцать лет, и я постарел ровно на столько же.

У старения есть одно преимущество: сфера предметов, вызывающих любопытство, ограничивается. Вот и у меня в ходе старения стало гораздо меньше поводов для общения со всякого рода странными людьми. Бывает, по какому-нибудь внезапному поводу я вспоминаю таких людей, встречавшихся мне раньше, но воодушевляет это не больше, чем обрывок пейзажа, зацепившийся за край памяти. Ничего ностальгического, и ничего неприятного.

Просто несколько лет назад я совершенно случайно встретился с ее мужем. Он был моего возраста и работал директором фирмы по торговле пластинками. Высокого роста и спокойного нрава, он казался человеком неплохим. Волосы его были пострижены ровно, как газон на стадионе. Встретился я с ним по делу, но когда деловой разговор закончился, он сказал, что его жена раньше меня знала. Потом назвал ее девичью фамилию. Эта фамилия ни с чем не увязалась у меня в голове, но после того, как он назвал университет и напомнил про фортепиано, я наконец понял, о ком идет речь.

- Да, помню, - сказал я.

Так обнаружились ее следы.

- Она говорит, господин Мураками, что видела вас на фотографии в каком-то журнале и сразу узнала. Была очень рада.

- Я тоже рад, - сказал я. На самом деле, тот факт, что она меня помнит, вызывал у меня не столько даже радость, сколько удивление. Ведь мы с ней виделись совсем короткое время и лично почти не разговаривали. Как-то удивительно вдруг встретить собственную старую тень. Я потягивал кофе, и мне вспоминалась ее мягкая грудь, запах волос и мой эрегированый пенис.

- Она была очаровательна, - сказал я. - У нее все хорошо?

- Да ничего... Скажем так, сносно. - Он говорил медленно, как бы выбирая слова.

- Что-то не в порядке? - поинтересовался я.

- Да нет, нельзя сказать, что совсем здоровья нет. Хотя сказать, что все в порядке, тоже несколько лет уже как нельзя.

Я не мог установить, до каких пределов его можно расспрашивать, и поэтому ограничился неопределенным кивком. Да по правде сказать, я и не собирался у него выпытывать про ее дальнейшую судьбу.

- Как-то я не по существу сказал, да? - Он слабо улыбнулся. - Довольно трудно рассказать это с толком и по порядку. Хотя вообще-то ей полегчало. По крайней мере, сейчас гораздо лучше, чем раньше.

Я проглотил остатки кофе и, находясь в некотором недоумении по поводу сказанного, решил все-таки задать вопрос:

- Извините, может быть я поднимаю щекотливую тему - с ней что-нибудь случилось? А то я вас слушаю, но как-то не все понимаю.

Он достал из кармана брюк красную пачку "Мальборо" и закурил. Ногти на указательном и среднем пальцах его правой руки были пожелтевшими, как у заядлого курильщика. Некоторое время он их разглядывал.

- Ладно, - сказал он. - Я этого от людей не прячу, да тут и не настолько все плохо. Просто несчастный случай. Однако, может нам поговорить в другом месте? Как вы думаете?

Мы вышли из закусочной и, пройдя немного по вечерней улице, зашли в маленький бар недалеко от станции метро. Видимо, бывая там часто, он сел за стойку и по-свойски заказал двойной шотландский виски "он зе рок" в большом стакане и бутылку французской соды. Я попросил пива. Он плеснул немножко соды в свой "он зе рок", слегка размешал и одним глотком выпил полстакана. Я отхлебнул пива и, наблюдая, как в кружке пузырится пена, ждал рассказа. Удостоверившись, что виски прошло вниз по пищеводу и как следует улеглось в желудке, он приступил:

- Десять лет, как я женился. А познакомились мы на лыжном курорте. Я уже два года работал в этой фирме, а она закончила университет и болталась без дела, толком ничем не занимаясь. Иногда в ресторане подрабатывала на фортепиано. В общем, поженились. С женитьбой никаких проблем не было. И ее семья, и моя семья брак одобрили. Она была очень красивая и сводила меня с ума. Короче, банальная история, как у всех.

Он закурил. Я снова отхлебнул пива.

- Банальная женитьба. Но меня вполне удовлетворяла. Я знал, что у нее до брака было несколько любовников, но для меня это было не столь важно. Я, если разобраться, большой реалист - может, в прошлом там что-нибудь и было, но раз уж вреда от этого нет, то мне, можно сказать, все равно. Я вообще считаю, что жизнь в сущности - штука банальная. Работа, семья, дом - если к чему-то этому есть интерес, то это интерес к банальному. Так я думаю. Но она так не думала. И потихоньку все начало идти наперекосяк. Конечно, я ее состояние понимал. Она была еще молода, красива и полна энергии. Короче, привыкла требовать от других и получать. Но то, что я мог ей дать, было сильно ограничено - смотря чего и смотря сколько.

Он заказал еще "он зе рок". У меня была выпита только половина пива.

- Через три года после женитьбы родился ребенок. Девочка. Самому хвалить неловко, но чудная была девочка. Была бы жива, сейчас бы уже в школу ходила.

- Она что, умерла? - спросил я.

- Да, - сказал он. - Через пять месяцев после рождения умерла. Довольно часто бывает. Ребенок ворочается во сне, запутается лицом в покрывале и задохнется. Никто не виноват. Просто несчастный случай. Если бы повезло, может предотвратили бы. Но получается, что не повезло. И винить некого. Некоторые ее винили, что она ребенка оставила одного и пошла в магазин - да она и сама себя винила. Но ведь это судьба. Я буду в такой ситуации смотреть за ребенком или вы - все равно несчастный случай произойдет с той же вероятностью. Я так думаю. Вы согласны?

- Да, наверное, - согласился я.

- А как я вам уже говорил, я большой реалист. Если даже кто-то умирает, то через недолгое время я к этому успеваю привыкнуть. У меня почему-то в роду было много смертей от несчастных случаев, все время происходит что-нибудь такое. Поэтому то, что ребенок умер раньше родителей, для меня не очень большая редкость. А для родителей нет ничего хуже, чем потерять ребенка. Кто этого не испытал, тот не поймет. Но при этом самое серьезное - в тех, кто остается жить. Я теперь стал все время так думать. То есть, проблема не в моих переживаниях, а в ее. Она такой эмоциональной закалки никогда не получала. Вы ведь ее знаете?

- Знаю, - просто сказал я.

- А смерть - событие совершенно особое. Мне иногда кажется, что человеческую жизнь определяют довольно большие сгустки энергии, которые вызываются смертями других людей. Это можно еще назвать чувством потери или как-нибудь по-другому. Но у нее против этого не было выстроено никакой защиты. В сущности, - сказал он, соединив ладони над стойкой, - она привыкла серьезно относиться только к самой себе. И поэтому даже не могла вообразить боль от потери другого человека.

Я молча кивнул.

- Но я ведь... Я не знаю, как это сформулировать... Ну, в общем, я ее любил. Пусть даже она делала больно и себе, и мне, и кому попало вокруг - желания расстаться с ней у меня не было. Семья есть семья. Весь следующий год прошел в бесконечных дрязгах. Целый год без надежды на спасение. Нервы истощились, на будущее перспектив никаких. Но, в конце концов, мы этот год пережили. Сожгли все, что напоминало о ребенке, и переехали на новую квартиру.

Он допил второй "он зе рок" и глубоко вздохнул с явным облегчением.

- Я вот думаю: если бы вы сейчас встретились с моей женой - хорошо бы вам была разница заметна? - Он сказал это, не отрывая взгляда от стены напротив.

Я молча допил пиво и взял горсть арахиса.

- Ну, так я вам в частном порядке скажу: сейчас она мне больше нравится, - сказал он.

- А ребенка больше не будете заводить? - спросил я, чуть помолчав.

Он помотал головой:

- Наверное, уже никак. Я-то может и хотел бы, но жена не в том состоянии. Хотя меня, в общем-то, устраивает и так и так.

Бармен предложил ему еще виски. Он категорически отказался.

- Позвоните моей жене как-нибудь. Я думаю, ей полезна будет такая встряска. Жить-то еще долго. Вы как думаете?

На обороте визитной карточки он написал шариковой ручкой номер телефона и вручил мне. Взглянув на код, я с удивлением узнал, что они живут со мной в одном районе. Но ничего не сказал ему об этом.

Он оплатил счет, и мы расстались у станции метро. Он пошел обратно на работу что-то доделывать, а я сел на поезд и поехал домой.

Я до сих пор не позвонил ей. Во мне еще живет ее дыхание, тепло кожи, прикосновение мягкой груди - и все это повергает меня в смятение, совсем как в ту ночь четырнадцать лет назад.

8

Принцессе, которой больше нет 

Красивая девушка, хватившая родительской любви и избалованная настолько, что последствия уже необратимы, имеет особый талант портить настроение другим людям.

Я был тогда молод (двадцать один год, а может двадцать два), и эта ее черта меня неприятно задевала. По прошествии лет думаешь: наверное, делая по привычке больно другим, сама себе она тоже делала больно. А может, еще просто не научилась управлять собой. Если бы кто-нибудь сильный, стоящий на земле тверже, чем она, умело вскрыл бы ее в нужном месте и выпустил наружу ее "эго", ей наверняка полегчало бы. Она, если разобраться, тоже нуждалась в помощи.

Но вокруг нее не было ни одного человека сильнее, чем она. А я - что я... В молодости до таких вещей не додумываешься. Мне было неприятно - вот и все.

Когда она по какой-либо причине - а часто безо всякой причины - преисполнялась решимости кого-нибудь уделать, этому не мог сопротивляться даже собравший всю свою армию король. Яд ее был безотказен - на глазах у всей публики она мастерски заманивала свою жертву в глухой угол, припирала там к стене и красиво размазывала по ней лопаткой, как хорошо разваренную картошку. Останки бывали не толще папиросной бумаги. Даже сегодня, вспоминая это, я признаю ее несомненный талант.

И не то, чтобы она была классным, искушенным в логике оратором - нет, просто она моментально чуяла, где у человека самые уязвимые места. Подобно дикому зверю, она припадала на брюхо в ожидании подходящего момента, а когда он наступал, вцеплялась жертве в мягкое горло, чтобы разорвать его. Очень часто ее слова были умелым жульничеством, ловкими натяжками - так что уже после, перебирая в памяти проигранную битву, как самому несчастному, так и нам, сторонним наблюдателям, оставалось только чесать в затылках. Но главное - она завладевала чувствительными точками, после чего становилось невозможным пошевелиться. В боксе это называется "остановка ног" - ситуация, когда остается лишь рухнуть на маты. Сам я, к счастью, экзекуции не подвергся ни разу, но созерцать это зрелище пришлось не единожды. Его нельзя было назвать спором, перебранкой или ссорой. Это было просто кровавое, зверское убийство - только что не физическое.

Я терпеть ее не мог в такие минуты, а парни вокруг нее по той же самой причине высоко ценили. "Девчонка способная, не дура", - думали они - и тем самым поощряли ее наклонности. Получался порочный круг. Выхода не было. Как в той сказке про негритенка, где три тигра бегали друг за другом вокруг пальмы, пока не расплавились.

В компании были и другие девчонки, но что они про нее говорили или думали - мне, увы, неизвестно. Я не был своим в их кругу, имел скорее статус "гостя" - и ни с кем не общался настолько тесно, чтобы выведать потаенные мысли этих девчонок.

По большей части их объединяли горные лыжи. Необычная эта компания была сбита из членов горнолыжных клубов трех университетов. В зимние каникулы они уезжали на долгие сборы, а в другое время собирались для тренировок, выпивки и поездок к морю. Было их двадцать два человека, а может двадцать три - и все симпатичные ребята. Очень симпатичные и доброжелательные. Но сейчас я пытаюсь вспомнить кого-нибудь одного из них, хотя бы одного - и не могу. Они все перемешались у меня в голове, стали как растаявший шоколад, никого не выделить и не различить. Она одна стоит особняком.

Меня лыжи не интересовали, можно сказать, совершенно. Но один мой школьный друг был близок с этими ребятами - а я в силу некоторых причин целый месяц дармоедом жил у него в квартире, познакомился там с ними, и они меня сразу стали считать за своего. Думаю, здесь сыграло роль еще и то, что я умел сосчитать очки при игре в маджонг. Так или иначе, относились они ко мне очень по-доброму и даже звали с собой кататься. Я отказывался, говорил, что мне ничего не интересно кроме отжиманий от пола. А сегодня думаю, что зря так говорил. Они были по-настоящему добрыми людьми. Даже если бы я и вправду любил отжимания гораздо больше лыж, говорить так не стоило.

Приятель, у которого я жил, был от нее без ума - с самого начала и до тех пор, покуда хватает моей памяти. Она и в самом деле принадлежала к тому типу, который сводит с ума большинство мужчин. Даже я - встреться мы с ней при немножко других обстоятельствах - мог бы влюбиться с первого взгляда. Изложить на бумаге, в чем состояла ее привлекательность - задача сравнительно нетрудная. Для исчерпывающего представления о ней достаточно отметить три момента, а именно: (a) ум, (b) переполненность жизненной силой и (c) кокетливость.

Она была невысокая, худенькая и отлично сложенная, а энергия из нее так и била. Глаза блестели. Рот был прорезан одной упрямой прямой линией. На лице обычно держалось будто бы недовольное выражение, но иногда она приветливо улыбалась - и тогда весь воздух вокруг нее моментально смягчался, точно произошло какое-то чудо. Я не пытался питать никаких чувств к ее наружности, но мне нравилось, как она улыбается. Так что нельзя утверждать, что я не влюбился бы в нее ни при каких обстоятельствах. Совсем давно, еще школьником, я видел в учебнике английского такую фразу: "схваченный весной" (arrested in a springtime) - так это как раз про ее улыбку. Смог бы разве кто-нибудь ругать теплый весенний денек?

Своего парня у нее не было, но трое из компании - и мой приятель, конечно, среди них - горели к ней страстью. Она же никого из троих особенно не выделяла, умело манипулировала всеми тремя в зависимости от обстоятельств. Да и сами эти трое, по крайней мере внешне, друг другу на ноги не наступали, вели себя вежливо и казались вполне веселыми. К этой картине я привыкнуть не мог - но, в конце концов, то были чужие проблемы, меня не касавшиеся. Я не лезу куда попало со своим мнением.

С первого взгляда она мне сильно не понравилась. В вопросах испорченности, как мне и полагалось, я был большим авторитетом, и определить, до какой степени она испорчена, никакого труда не составило. Ее и баловали, и нахваливали, и оберегали, и задаривали - всего этого было с лихвой. Но проблема тем не ограничивалась. Разные потакания и деньги на карманные расходы еще не есть решающий фактор в том, чтобы ребенок испортился. Самое главное в том, кто несет ответственность за оберегание ребенка от излучений всевозможных деформированных эмоций, которые вызревают в окружающих взрослых. Если все отступились от этой ответственности и ребенок видит вокруг одни умильные лица, то такой ребенок определенно испортится. Это как сильные ультрафиолетовые лучи, поджаривающие обнаженное тело на полуденном летнем пляже - нежному, новорожденному "эго" наносится непоправимый вред. Вот в чем основная проблема. А то, что ребенка балуют или дают слишком много денег - это всего лишь побочный, сопутствующий элемент.

Когда мы с ней первый раз увиделись и обменялись двумя-тремя словами, а после я немножко за ней понаблюдал - мне, откровенно говоря, стало совсем тошно. Пусть даже причина и не в ней, думал я, а в ком-то другом - все равно не надо так себя вести. Пусть даже человеческие "эго" сильно разнятся и в принципе уродливы по определению - ей все-таки стоит сделать хоть какое-то усилие. Так что я тогда решил если и не избегать ее, то хотя бы не сближаться больше, чем это нужно.

Из разговора с одним человеком я узнал, что семейство ее с токугавских времен держит знаменитую первоклассную гостиницу - в префектуре Исигава или где-то в тех краях. Ее брат был намного старше, и поэтому ее воспитывали бережно, как единственного ребенка. Отличница и к тому же красавица, любимица учителей и предмет внимания одноклассников - вот что за жизнь была у нее в школе. Разговор этот я вел не с ней самой, так что неясно, где тут кончается истина - но все довольно правдоподобно. Кроме того, еще маленькой она начала учиться на фортепиано и здесь тоже дошла до приличного уровня. Только раз у кого-то в гостях я слышал, как она играет. В музыке я разбираюсь не слишком хорошо и кроме эмоциональной глубины исполнения мне трудно что-либо оценить. Она касалась клавиш отрывисто, как танцуя, и ни в одной ноте не было ни малейшей ошибки.

Само собой, окружающие прочили ей консерваторию и карьеру профессиональной пианистки, как вдруг она, вопреки всем ожиданиям, без сожаления забросила фортепиано и поступила в художественный институт. А там стала изучать дизайн и окраску кимоно. Для нее это была совершенно незнакомая сфера, но ее выручала интуиция, впитанная с детства - ведь она росла, окруженная старинной одеждой. И в этой области она обнаружила талант, и здесь ее заметили. Короче говоря, за что бы она ни бралась, у нее все получалось как-то лучше, чем у остальных. Лыжи, плавание, парусный спорт - везде она была на высоте.

И по этой причине никто вокруг не мог ткнуть пальцем и сказать: вот здесь у нее слабое место. Ее нетерпимость объясняли артистическим темпераментом, а истерические наклонности списывали на повышенную сенсибильность. Так она стала в компании королевой. Жила в Нэдзу, в стильном многоквартирном доме, где ее отец в порядке борьбы с налогами снимал четырехкомнатную квартиру, якобы для работы. Когда случалось настроение, молотила по фортепьяно; а шкаф был битком набит новыми нарядами. Стоило ей хлопнуть в ладоши (выражаясь фигурально, конечно), как несколько любезных поклонников оказывались рядом, чтобы помочь. Многие верили, что в будущем она добьется изрядных успехов в своей специальности. Тогда казалось, что не существует решительно ничего, что могло бы помешать ее движению вперед. "Тогда" - это примерно в семидесятом или семьдесят первом году.

Один раз, при странных обстоятельствах, я ее обнимал. Это не значит, что я занимался с ней сексом - просто физически обнимал, не более. Дело было так: мы напились и спали вповалку, а потом оказалось, что она как раз возле меня. Ситуация самая обычная. Однако даже сейчас я помню все на удивление отчетливо.

Я проснулся в три часа ночи и вдруг увидел, что она лежит со мной под одним одеялом и сладко посапывает. Было начало июня, самый сезон для спанья вповалку - но, поскольку за неимением матрацев мы улеглись прямо на татами, то все суставы теперь ныли, несмотря на молодость. К тому же моя левая рука была у нее вместо подушки - я не мог ей даже пошевелить. Жутко, безумно хотелось пить, но скинуть ее голову с руки не было никакой возможности. Тихонько обнять ее за шею, приподнять голову и высвободить руку тоже никакой возможности не было. В самый разгар этой операции она могла бы проснуться и истолковать мои действия совершенно неверно - разве смог бы я такое вынести?

В общем, немножко поразмыслив, я решил ничего не делать и подождать, пока ситуация изменится. Вдруг она будет ворочаться? Я тогда изловчился бы, вытащил бы из-под нее руку и сходил бы попить. Но она даже не вздрагивала. Повернувшись лицом ко мне, она дышала размеренно и методично. Ее теплое дыхание увлажняло рукав моей рубашки, производя странное щекочущее ощущение.

Думаю, я прождал так пятнадцать или двадцать минут. Она все не шевелилась, и в конце концов я примирился с невозможностью дойти до воды. Терпеть жажду было трудно, но смерть от нее пока не грозила. Изо всех сил стараясь не шевелить левой рукой, я повернул голову и, заметив чьи-то сигареты и зажигалку, валявшиеся в изголовье, потянулся за ними правой. После чего, прекрасно понимая, что это только усилит жажду, закурил.

На самом же деле, когда я кончил курить и засунул окурок в ближайшую банку из-под пива, случилось чудо - жажда слегка ослабла. Я вздохнул, закрыл глаза и попытался снова уснуть. Рядом с квартирой проходила скоростная автострада; звук плоских, словно раздавленных, шин полночных грузовиков за тонким стеклом окна слегка сотрясал воздух в комнате, проникая в нее и смешиваясь с сопением и похрапыванием нескольких человек. Меня посетила мысль, которая обычно посещает проснувшегося посреди ночи в чужом доме: "А что я, собственно, здесь делаю?" В самом деле - не было никакого смысла, ну просто полный ноль.

Вконец запутавшись в отношениях со своей подругой, я оказался на улице и нагрянул жить к приятелю. Не занимаясь лыжами, влился в какую-то непонятную лыжную компанию. И теперь, в довершение всего, рука моя служит подушкой девчонке, которая нравиться мне никак не может. Подумать обо всем этом - и впадешь в уныние. Думаешь: да разве этим надо сейчас заниматься? Но когда дело доходит до вопроса, чем же именно надо заниматься, то никакого ответа не вырисовывается.

Я отказался от мысли заснуть, снова открыл глаза и бездумно уставился на фонарик светлячка, болтавшегося под потолком. Тут она заворочалась у меня на левой руке. Однако, руку не выпустила, а наоборот, как-то скользнула в мою сторону и тесно ко мне прижалась. Ее ухо пришлось на кончик моего носа; чувствовался еще не выветрившийся аромат одеколона и едва заметный запах пота. Слегка согнутые ноги ее лежали у меня на бедре. Дышала она так же, как и раньше, спокойно и методично. Теплое дыхание долетало до моего горла, а в такт ему поднималась и опускалась мягкая грудь, упиравшаяся мне в бок. На ней была облегающая рубашка из джерси, заправленная в юбку-клеш, и я мог четко прочувствовать все линии ее тела.

Положение было странное до невозможности. При ином раскладе, с другой девчонкой, разве не смог бы я от души порадоваться такому повороту? Но с ней я впадал в смятение. Честно говоря, я вообще понятия не имел, что придумать в подобных обстоятельствах. Да тут и никакая придумка не помогла бы - слишком уж дурацкой была ситуация, в которую я попал. К тому же, еще больше усугубляя картину, мой пенис, прижатый ее ногой, начал понемногу твердеть.

Она все сопела в том же духе - но, думал я, она ведь должна прекрасно улавливать изменения формы моего пениса. Чуть погодя, будто бы нисколько и не просыпаясь, она тихонько просунула руку и обняла меня за спину, а потом чуть повернулась у меня на руке. Теперь ее грудь еще теснее прижалась к моей, а пенис прижался к мягкому низу ее живота. Положение стало хуже некуда.

Загнанный в такую вот ситуацию, я, конечно, в известной мере на нее злился - но вместе с тем объятие с красивой женщиной несет в себе элемент некоего жизненного тепла - и меня всего обволакивало это одуряющее, газообразное чувство. Мне уже было никуда не убежать. Она отлично чувствовала все мое душевное состояние, и от этого я снова злился - но перед лицом чудовищного дисбаланса, который являл мой распухший пенис, злость теряла всякий смысл. Плюнув на все, я закинул свою свободную руку ей за спину. Теперь окончательно получалось, что мы обнимаемся.

Однако и после этого мы оба делали вид, что крепко спим. Я чувствовал своей грудью ее грудь, она ощущала областью чуть ниже пупка мой твердый пенис - и мы долго лежали, не шевелясь. Я разглядывал ее маленькое ухо и линию мягких волос, она не сводила глаз с моего горла. Притворяясь спящими, мы думали об одном и том же. Я представлял, как мои пальцы проскальзывают в ее юбку, а она - как расстегивает молнию на моих брюках и дотрагивается до теплого, гладкого пениса. Чудесным образом мы могли прочитывать мысли друг друга. Это было очень странное ощущение. Она думала о моем пенисе. И пенис мой, о котором она думала, казался мне совершенно не моим, а чьим-то чужим. Однако, что ни говори, то был мой пенис. А я думал о маленьких трусиках под ее юбкой и о жаркой вагине под ними. И возможно, что она ощущала свою вагину, о которой я думал, так же, как я ощущал свой пенис, о котором думала она. Хотя кто его знает - может, девчонки ощущают свои вагины совершенно иначе, чем мы свои пенисы? В подобных вещах я не очень разбираюсь.

Но и после долгих колебаний я не сунул пальцев в ее юбку, а она не расстегнула молнии на моих штанах. Тогда казалось, что сдерживать это неестественно, но в конечном счете, я думаю, все было правильно. Я боялся, что если дать ситуации толчок к развитию, то она загонит нас в лабиринт неминуемой страсти. И она чувствовала, что я этого боюсь.

Обнявшись так, мы лежали минут тридцать, а когда утро осветило комнату до самых дальних углов, оторвались друг от друга. Но и оторвавшись от нее, я чувствовал, как в воздухе вокруг меня плавает запах ее кожи.

С тех пор я с ней ни разу не встречался. Она нашла квартиру в пригороде, переехала туда и так отошла от этой странной компании. Я бы даже сказал, очень странной - но это исключительно мое мнение; сами-то они, наверное, никогда себе странными не казались. Думаю, в их глазах мое бытие выглядело куда более странным.

После этого я несколько раз встречался с моим добрым товарищем, давшим мне приют, и мы, конечно же, говорили о ней - но я не могу вспомнить, что это были за разговоры. Боюсь, просто бесконечные переливания из пустого в порожнее. Товарищ этот закончил университет, уехал к себе в Кансэй, и мы с ним перестали видеться. А потом прошло двенадцать или тринадцать лет, и я постарел ровно на столько же.

У старения есть одно преимущество: сфера предметов, вызывающих любопытство, ограничивается. Вот и у меня в ходе старения стало гораздо меньше поводов для общения со всякого рода странными людьми. Бывает, по какому-нибудь внезапному поводу я вспоминаю таких людей, встречавшихся мне раньше, но воодушевляет это не больше, чем обрывок пейзажа, зацепившийся за край памяти. Ничего ностальгического, и ничего неприятного.

Просто несколько лет назад я совершенно случайно встретился с ее мужем. Он был моего возраста и работал директором фирмы по торговле пластинками. Высокого роста и спокойного нрава, он казался человеком неплохим. Волосы его были пострижены ровно, как газон на стадионе. Встретился я с ним по делу, но когда деловой разговор закончился, он сказал, что его жена раньше меня знала. Потом назвал ее девичью фамилию. Эта фамилия ни с чем не увязалась у меня в голове, но после того, как он назвал университет и напомнил про фортепиано, я наконец понял, о ком идет речь.

- Да, помню, - сказал я.

Так обнаружились ее следы.

- Она говорит, господин Мураками, что видела вас на фотографии в каком-то журнале и сразу узнала. Была очень рада.

- Я тоже рад, - сказал я. На самом деле, тот факт, что она меня помнит, вызывал у меня не столько даже радость, сколько удивление. Ведь мы с ней виделись совсем короткое время и лично почти не разговаривали. Как-то удивительно вдруг встретить собственную старую тень. Я потягивал кофе, и мне вспоминалась ее мягкая грудь, запах волос и мой эрегированый пенис.

- Она была очаровательна, - сказал я. - У нее все хорошо?

- Да ничего... Скажем так, сносно. - Он говорил медленно, как бы выбирая слова.

- Что-то не в порядке? - поинтересовался я.

- Да нет, нельзя сказать, что совсем здоровья нет. Хотя сказать, что все в порядке, тоже несколько лет уже как нельзя.

Я не мог установить, до каких пределов его можно расспрашивать, и поэтому ограничился неопределенным кивком. Да по правде сказать, я и не собирался у него выпытывать про ее дальнейшую судьбу.

- Как-то я не по существу сказал, да? - Он слабо улыбнулся. - Довольно трудно рассказать это с толком и по порядку. Хотя вообще-то ей полегчало. По крайней мере, сейчас гораздо лучше, чем раньше.

Я проглотил остатки кофе и, находясь в некотором недоумении по поводу сказанного, решил все-таки задать вопрос:

- Извините, может быть я поднимаю щекотливую тему - с ней что-нибудь случилось? А то я вас слушаю, но как-то не все понимаю.

Он достал из кармана брюк красную пачку "Мальборо" и закурил. Ногти на указательном и среднем пальцах его правой руки были пожелтевшими, как у заядлого курильщика. Некоторое время он их разглядывал.

- Ладно, - сказал он. - Я этого от людей не прячу, да тут и не настолько все плохо. Просто несчастный случай. Однако, может нам поговорить в другом месте? Как вы думаете?

Мы вышли из закусочной и, пройдя немного по вечерней улице, зашли в маленький бар недалеко от станции метро. Видимо, бывая там часто, он сел за стойку и по-свойски заказал двойной шотландский виски "он зе рок" в большом стакане и бутылку французской соды. Я попросил пива. Он плеснул немножко соды в свой "он зе рок", слегка размешал и одним глотком выпил полстакана. Я отхлебнул пива и, наблюдая, как в кружке пузырится пена, ждал рассказа. Удостоверившись, что виски прошло вниз по пищеводу и как следует улеглось в желудке, он приступил:

- Десять лет, как я женился. А познакомились мы на лыжном курорте. Я уже два года работал в этой фирме, а она закончила университет и болталась без дела, толком ничем не занимаясь. Иногда в ресторане подрабатывала на фортепиано. В общем, поженились. С женитьбой никаких проблем не было. И ее семья, и моя семья брак одобрили. Она была очень красивая и сводила меня с ума. Короче, банальная история, как у всех.

Он закурил. Я снова отхлебнул пива.

- Банальная женитьба. Но меня вполне удовлетворяла. Я знал, что у нее до брака было несколько любовников, но для меня это было не столь важно. Я, если разобраться, большой реалист - может, в прошлом там что-нибудь и было, но раз уж вреда от этого нет, то мне, можно сказать, все равно. Я вообще считаю, что жизнь в сущности - штука банальная. Работа, семья, дом - если к чему-то этому есть интерес, то это интерес к банальному. Так я думаю. Но она так не думала. И потихоньку все начало идти наперекосяк. Конечно, я ее состояние понимал. Она была еще молода, красива и полна энергии. Короче, привыкла требовать от других и получать. Но то, что я мог ей дать, было сильно ограничено - смотря чего и смотря сколько.

Он заказал еще "он зе рок". У меня была выпита только половина пива.

- Через три года после женитьбы родился ребенок. Девочка. Самому хвалить неловко, но чудная была девочка. Была бы жива, сейчас бы уже в школу ходила.

- Она что, умерла? - спросил я.

- Да, - сказал он. - Через пять месяцев после рождения умерла. Довольно часто бывает. Ребенок ворочается во сне, запутается лицом в покрывале и задохнется. Никто не виноват. Просто несчастный случай. Если бы повезло, может предотвратили бы. Но получается, что не повезло. И винить некого. Некоторые ее винили, что она ребенка оставила одного и пошла в магазин - да она и сама себя винила. Но ведь это судьба. Я буду в такой ситуации смотреть за ребенком или вы - все равно несчастный случай произойдет с той же вероятностью. Я так думаю. Вы согласны?

- Да, наверное, - согласился я.

- А как я вам уже говорил, я большой реалист. Если даже кто-то умирает, то через недолгое время я к этому успеваю привыкнуть. У меня почему-то в роду было много смертей от несчастных случаев, все время происходит что-нибудь такое. Поэтому то, что ребенок умер раньше родителей, для меня не очень большая редкость. А для родителей нет ничего хуже, чем потерять ребенка. Кто этого не испытал, тот не поймет. Но при этом самое серьезное - в тех, кто остается жить. Я теперь стал все время так думать. То есть, проблема не в моих переживаниях, а в ее. Она такой эмоциональной закалки никогда не получала. Вы ведь ее знаете?

- Знаю, - просто сказал я.

- А смерть - событие совершенно особое. Мне иногда кажется, что человеческую жизнь определяют довольно большие сгустки энергии, которые вызываются смертями других людей. Это можно еще назвать чувством потери или как-нибудь по-другому. Но у нее против этого не было выстроено никакой защиты. В сущности, - сказал он, соединив ладони над стойкой, - она привыкла серьезно относиться только к самой себе. И поэтому даже не могла вообразить боль от потери другого человека.

Я молча кивнул.

- Но я ведь... Я не знаю, как это сформулировать... Ну, в общем, я ее любил. Пусть даже она делала больно и себе, и мне, и кому попало вокруг - желания расстаться с ней у меня не было. Семья есть семья. Весь следующий год прошел в бесконечных дрязгах. Целый год без надежды на спасение. Нервы истощились, на будущее перспектив никаких. Но, в конце концов, мы этот год пережили. Сожгли все, что напоминало о ребенке, и переехали на новую квартиру.

Он допил второй "он зе рок" и глубоко вздохнул с явным облегчением.

- Я вот думаю: если бы вы сейчас встретились с моей женой - хорошо бы вам была разница заметна? - Он сказал это, не отрывая взгляда от стены напротив.

Я молча допил пиво и взял горсть арахиса.

- Ну, так я вам в частном порядке скажу: сейчас она мне больше нравится, - сказал он.

- А ребенка больше не будете заводить? - спросил я, чуть помолчав.

Он помотал головой:

- Наверное, уже никак. Я-то может и хотел бы, но жена не в том состоянии. Хотя меня, в общем-то, устраивает и так и так.

Бармен предложил ему еще виски. Он категорически отказался.

- Позвоните моей жене как-нибудь. Я думаю, ей полезна будет такая встряска. Жить-то еще долго. Вы как думаете?

На обороте визитной карточки он написал шариковой ручкой номер телефона и вручил мне. Взглянув на код, я с удивлением узнал, что они живут со мной в одном районе. Но ничего не сказал ему об этом.

Он оплатил счет, и мы расстались у станции метро. Он пошел обратно на работу что-то доделывать, а я сел на поезд и поехал домой.

Я до сих пор не позвонил ей. Во мне еще живет ее дыхание, тепло кожи, прикосновение мягкой груди - и все это повергает меня в смятение, совсем как в ту ночь четырнадцать лет назад.

9

Проект закона о взятках 

Министр был мрачен.

- Нельзя ли найти хоть какой-нибудь выход? - сказал он, барабаня пальцами по столу. - Коррупция, коррупция... Слышать не могу этого слова! Если взяточничество и дальше будет расти такими стремительными темпами, пошатнется не только кабинет, но и престиж нашей партии.

- Простите... - секретарь замялся. - Вы, конечно, правы, но... Дело ведь не в росте взяточничества, а в поведении наших судебных органов. За последнее время все чаще стали слушаться дела о взятках.

- Ну, это поправимо! - министр состроил кислую мину, словно разжевал лимон. - Придется нажать кое-какие кнопки и заткнуть рот служителям юстиции. Не то положение нашей партии станет критическим.

- Вы абсолютно правы, господни министр, - кивнул секретарь. - Творится нечто невообразимое. Крупные должностные лица - я имею в виду дела, преданные гласности, - разлагаются на глазах... Насколько мне известно, правосудие готовится занести свою карающую длань над вами, господин министр...

- Ш-ш-ш! - министр, втянув голову в плечи, перешел на шепот. - Надеюсь, сейчас нам еще ничто не грозит? Мы ведь вели себя осторожно, поладили со всеми, с кем нужно было поладить.

- Но ведь дело касается других министров и лидеров партии... Как же быть? Может, опередить противника и устроить хорошенькую чистку среди должностных лиц? Обновить состав?

- Это, знаете ли, тоже палка о двух концах, - министр стал мрачный как туча. - Вот все кричат, коррупция, коррупция! А хоть кто-нибудь пытался вскрыть корни этого явления? Подумайте сами, политика - дело тяжелое, и если человек не будет получать никакой личной выгоды от занятия политикой, зачем ему дополнительные хлопоты? Этак, пожалуй, Япония лишится всех своих политических деятелей.

Секретарь, блеснув очками, хитровато прищурился. Весь облик этого человека говорил о смекалке и необычайной изворотливости.

- Господин министр, у меня есть одно предложение... В настоящее время кабинет имеет право в чрезвычайных случаях, когда от этого зависит благополучие государства, прекратить любой судебный процесс. Нельзя ли ввести такое право в повседневный обиход? Так сказать, пользоваться им запросто, в любом случае... Вот вам и защита от правосудия.

- Что вы, это только подольет масла в огонь! - на лице министра отразилось отвращение. - Помните дело о взяточничестве в судостроении? Тогда мы воспользовались своим чрезвычайным правом, и в нас стали тыкать пальцем - мол, рука руку моет. Нет, ничего не выйдет.

- Но ведь тогда благодаря этому праву вы, господин министр... - начал было секретарь, но, взглянув на лицо министра, плотно сжал губы.

- Надо что-то придумать... Что-то придумать... Что-то придумать... - министр, уже не черный, как туча, а изжелта-зеленый, как желудочный больной, упрямо повторял одну и ту же фразу. - Придумать... придумать... Не то наше положение станет критическим...

- В таком случае, - секретарь подался вперед, - если взятки и подкуп являются в некотором роде социальной необходимостью...

- Совершенно верно! - министр вдруг очень оживился. Кажется, он начал понимать, куда клонит секретарь. - Вот именно - социальная необходимость! Естественная выгода человека, занимающегося политикой, которая сама по себе дохода не приносит...

- И вся проблема, - продолжал секретарь, - как мне кажется, заключается в том, что взятки берут тайком, украдкой. Значит, значит... Надо ввести закон о взятках и таким образом узаконить коррупцию, сделать ее официальной.

- Что? Что?.. - министр вытаращил глаза. Такого он все-таки не ожидал.

- Пожалуйста, выслушайте меня внимательно, господин министр. Вы же согласны со мной, что в самих взятках нет ничего плохого. Плохо то, что все это происходит келейно, неофициально. Отсюда - тяжкие обвинения в коррупции. С другой стороны, конкурирующие между собой предприниматели и тут создают своего рода конкуренцию - кто больше даст. Естественно, возникают дополнительные осложнения.

- Правильно! - кивнул министр. Его лицо начало проясняться. - Репрессиями против коррупции бороться нельзя. Практика показала, что, какие бы репрессии ни применялись, все равно дают и берут. Я уже думал об этом. Здесь нужна какая-то законность. Хорошо бы научить людей, как это делается. Курсы бы какие-нибудь организовать, что ли... по усовершенствованию взяточничества...

- Это, господин министр, полумера. Основная проблема - будут ли взятки тайными, как и раньше, или официальными. Перевести бы все на официальные рельсы, да еще и налогом обложить...

- М-да... Обложить налогом... Неплохо, неплохо... Все должно облагаться налогом! Без налогов любое явление общественной жизни теряет свою здоровую основу.

- У меня есть конкретное предложение, господин министр. Я предлагаю нечто вроде законопроекта об упорядочении взяток. Давайте опубликуем его в "Ведомостях кабинета министров". Надо указать, за какое дело какую взятку давать. И рядом с размером взятки - графа "Налогообложение". Налоги обязаны платить и дающий и берущий, так сказать, обо заинтересованные стороны. Уверяю вас, это отличный выход из создавшегося тупика. Правительство будет просто в восторге.

- А ведь в самом деле неплохо... Налог на взятку, налог на подкуп... Нет, просто великолепно!

- Да, да... И еще одно. Почему бы не использовать для этой цели публичные торги? - увлекся секретарь. - А еще лучше, как на фондовой бирже: каждый может продать и купить право на взятку.

- Отличная идея! - министр расплылся в улыбке. - И мои возможности...

- Обложить взятки высоким, очень высоким налогом! - вдохновенно продолжал секретарь. - А если кто вздумает преступить закон и подмазывать неофициальным путем, тому - тюрьма! Или даже ссылка на вечные времена. Да нет, смертная казнь - и дело с концом!

- Смертная казнь?! - министр даже поперхнулся. - Ну, это уж вы переборщили!

- Иначе ничего не поделаешь. Тогда начнут давать и брать неофициально, - настаивал секретарь. - Ради демократизации коррупции, ради оздоровления взяточничества необходимо, чтобы все взятки и подкупы шли по официальным каналам, в открытую.

- Согласен! Вы, мой дорогой, голова! - министр ударил кулаком по столу. - Поручаю вам подготовить проект "Закона о взяточничестве". На ближайшем заседании кабинета обсудим и внесем его на рассмотрение парламента как правительственный проект. Это единственная возможность очистить коррупцию от нездоровых явлений.

Покидая кабинет, секретарь ухмыльнулся.

Потом он заперся в своем кабинете и, предварительно удалив всех подчиненных, дважды позвонил по телефону. Оба раза он сказал одно и то же:

- Хочу уведомить вас о деле огромной важности... В настоящее время у нас подготавливается проект закона о взятках... Его суть в следующем...

Кончив говорить по телефону, он снова ухмыльнулся.

- Отлично, - пробормотал он, потирая руки, - отлично... Теперь предприниматели все силы приложат, чтобы законопроект провалился. В противном случае их издержки на взятки удесятерятся. А политические деятели, наоборот, изо всех сил будут стараться провести этот закон. Еще бы, такое достижение - берешь взятку, не марая чести!.. Ох, и привалило же мне счастье! Пока суд да дело, сорву изрядный куш и с тех, и с других. Уж я постараюсь угодить обеим сторонам!

10

Пчела 

   Сима не повезло. В тот день, когда муж должен был вернуться домой после долгой отлучки, пчела ужалила ее в грудь. "Нет чтобы вчера ужалить! - подумала она. - Или на другой день. Тогда пусть бы хоть три или четыре раза тяпнула. А тут на тебе! Теперь уж ничего не поделаешь. Вот ведь беда какая!"

   Пчела притаилась на изнанке юката. Утром Сима вывесила его проветриться на сушилке для сжатого риса. А когда потом набросила его на распахнутое нижнее кимоно, почувствовала вдруг резкий укол. Сима стала испуганно хлопать себя по груди - под ноги на шершавый татами что-то упало. Это была пчела. Она лежала брюшком вверх, подергивая длинными лапками.

   Сима еще накануне приметила, что у сушилки стали часто летать пчелы, но не думала, что они могут забраться в юката.

   Она тут же раздавила пчелу пяткой. Тупая ноющая боль в груди становилась все сильнее. Места укуса не было видно, но грудь вокруг соска онемела.

   До сих пор ее ни разу не жалили пчелы, и Сима не знала, что надо делать в таких случаях. Она послюнявила палец и помазала слюной вокруг соска. Покойная мать часто ее так лечила, когда она в детстве, бывало, являлась домой, искусанная комарами.

   Подняв руки, чтобы снять с шеста свое ночное кимоно, Сима опять почувствовала острую боль - будто в грудь вонзилась колючка. Боль все распространялась и теперь уже была не тупой, а резкой.

   "Надо было хорошенько осмотреть кимоно, прежде чем надевать", - с досадой подумала Сима, направляясь к дому. Из дальней комнаты послышался плач младенца.

   - Сейчас, малыш! Потерпи!

   Сима положила проголодавшегося ребенка на колени, расстегнула блузку и испуганно вскрикнула: грудь покраснела и распухла, сосок стал совсем крошечным, краснота сползла в ложбинку между грудями.

   - Что там у тебя?

   Больная свекровь, делавшая вид, что спит, открыла глаза и посмотрела на Сима.

   - Да вот... пчела ужалила, - смущенно сказала Сима. И подумала при этом: "Как дитя малое!"

   - Тьфу! - презрительно бросила свекровь и опять закрыла глаза. Когда ребенок затих у здоровой груди невестки, она сказала, не открывая глаз: - Смазала бы хоть змеиной настойкой.

   Змеиная настойка была домашним средством от всех хворей. Делали ее так же, как и змеиное сакэ. Только настаивали на спирту змеиные молоки.

   Покормив ребенка, Сима достала с полки бутылку со змеиной настойкой, осторожно вынула раскрошившуюся пробку. В нос ударил резкий запах, в глазах защипало. Сима намочила палец лекарством и тут заколебалась, вспомнив о муже. Такой аромат вряд ли кому понравится. А вдруг он отвернется от нее, если она будет так благоухать? Смутная тревога охватила ее сердце. Но раздумывать было некогда.

   "Ладно. Соседи приглашали сегодня вечером помыться в бане, - подумала она, - там и отмою все мылом как следует". И еще раз смочила палец настойкой.

   Тщедушный на вид муж Сима, прижимая к себе небольшой дорожный чемодан, спрыгнул с поезда. Увидев жену с ребенком за спиной, он попытался изобразить приветливую улыбку, но она тут же сползла с его лица, и он с хмурым видом пошел по перрону навстречу.

   - Вот я и приехал, - сказал он, приподняв за козырек белую охотничью шапочку.

   - С приездом! - Сима улыбнулась, но на глазах у нее выступили слезы, и она повернулась спиной к мужу, покачивая при этом ребенка. Ребенок спал, голова его болталась из стороны в сторону. Хотя муж не видел его полгода, он только вяло осклабился и пошел вперед.

   Через зеленое рисовое поле, напрямик по тропинке они направились к своему дому, стоявшему на окраине городка.

   Сима шла молча. Надо было много рассказать мужу, но, глядя на его недовольное лицо, она растерялась и все забыла.

   Муж работал в Токио плотником. Они не виделись уже полгода, отвыкли друг от друга, и он казался ей совсем чужим, более чужим даже, чем какой-нибудь случайный прохожий. Муж и прежде был не очень разговорчив, а тут и вовсе рта на раскрывал - шел вперед так быстро, что Сима, которая семенила сзади, приходилось то и дело догонять его мелкой трусцой.

   Когда они дошли до середины обветшавшего старого моста, муж вдруг замедлил шаг, пропуская ее вперед. Сима подумала, что он любуется рекой, но тот глядел на личико ребенка.

   - Сладко спит, - сказал он.

   На лице мужа появилось смущенное выражение, такое же, как полгода назад, когда он уезжал из дома на заработки. Сима обрадовалась.

   - Большой стал, правда?

   - Да, подрос.

   Но, увидев глаза мужа, пристально глядевшего на спящее личико ребенка, она вдруг похолодела от страха. Неужели и он думает что-нибудь дурное, как и бессердечные соседи? Неужели подозревает, что ребенок не похож на него?

   И, упреждая мужа, Сима весело сказала:

   - Все говорят, что малыш все больше становится похож на тебя.

   - Наверно, - коротко бросил муж.

   Придя домой, он сел, скрестив ноги, у изголовья свекрови и стал разговаривать с ней. Укачивая ребенка в дальнем углу соседней комнаты, Сима слышала, как свекровь спросила:

   - А где ящик с инструментами?

   - На Хоккайдо отправил, - ответил муж. Вот как! Значит, он поедет на Хоккайдо.

   - Когда едешь? - спросила свекровь.

   - Завтра, дневным поездом.

   У Сима сжалось сердце. Вот уж не думала! И свекровь, похоже, удивилась. А муж как ни в чем не бывало объяснил, что работа в Токио закончена, а на Хоккайдо есть возможность заработать. Вот он вместе с хозяином и едет туда, а по пути заглянул на денек домой - хозяин разрешил.

   Ну так бы и написал в письме! А то отбил телеграмму: "Завтра приезжаю в... часов", и все. А что дальше - непонятно. Сима надеялась, что муж неделю или дней десять поживет спокойно дома, даже если и собрался куда-нибудь на заработки. А он, оказывается, только на одну ночь пожаловал и утром опять уедет в дальние края.

   Сима почему-то засмеялась. Муж хмуро обвел взглядом дома {Дома - помещение с земляным полом, расположенное несколько ниже кухни.}, будто что-то искал.

   - Чего тебе? - спросила Сима.

   Но он, не ответив, ушел во двор. Похоже, в амбар направился. "Что это он там ищет?" - подумала Сима, нарезая овощи для мисосиру {Мисосиру - суп из мисо, густой перебродившей массы из соевых бобов.}. Муж снова заглянул в дверь. Опять обвел взглядом дома.

   - Чего тебе? - спросила Сима, перестав орудовать ножом.

   - Куда же оно запропастилось? - пробормотал муж себе под нос.

   - Что запропастилось? Ты что ищешь?

   Сима положила нож, спустилась в дома и, надев сандалии, вышла во двор. Муж со сложенными на груди руками направлялся к амбару. Сима вытерла мокрые руки о фартук и последовала за ним.

   Войдя в амбар, муж сделал вид, что вглядывается в темный угол, и, когда Сима подошла к нему сзади, обернулся и молча обнял ее.

   "А, вот в чем дело!" - Сима поняла наконец, что он искал, но тут острая боль пронзила ее грудь, и она стала вырываться из объятий. Но чем сильнее вырывалась, тем крепче руки мужа удерживали ее. Сима уже не могла больше терпеть и громко вскрикнула.

   - Больно! - сказала она плачущим голосом. Муж удивленно ослабил руки. Поглядел вниз - на ногу, что ли, наступил?

   - Да не там. Вот тут болит. - Сима, тяжело дыша, показала рукой на опухшую грудь. Муж молча уставился на нее круглыми глазами.

   - Пчела ужалила.

   - Пчела?

   - Ага. Как дитя малое. Даже совестно. И Сима сбивчиво рассказала, как ее ужалила пчела. Муж молча выслушал. Сима думала - посмеется над этим происшествием, а он, наоборот, нахмурился и сказал:

   - Ну-ка, подойди сюда.

   Сима подошла к слуховому окну амбара, и муж велел ей показать грудь. Она доверчиво распахнула кимоно. За окном было еще светло, пришлось даже зажмуриться от света.

   Он осторожно, будто нажимая на кнопку звонка в богатом доме, прикоснулся к соску. Сосок утонул в опухшей груди. Муж испуганно отдернул руку.

   - Больно?

   Сима не почувствовала боли от его прикосновения.

   - Но если прижать, как ты сейчас...

   Сима наконец ясно поняла причину той смутной тревоги, которая охватила ее вдруг, когда она мазалась змеиной настойкой.

   "Да, ее грудь не выдержит объятий мужа", - подумала она, и ей захотелось горько заплакать. В лучах заходящего солнца грудь казалась лиловатой и была похожа на гнилую сливу. Хоть оторви и выброси за окно.

   - Ладно, закройся. - Муж заморгал глазами. - Змеиной настойкой пахнет. - Он понюхал палец.

   - Матушка научила, - сказала Сима, поправляя воротник кимоно.

   - Меня тоже в детстве часто жалили пчелы. - Муж пошел к двери. Сима утешилась тем, что он все-таки не отвернулся от нее.

   В ту ночь муж выпил со свекром немного сакэ, сидя у очага, и заснул, уткнувшись лицом в спину жены.

   Только однажды он осторожно коснулся ее рукой. "А ладони у него раз от разу становятся грубее, - подумала Сима. - Наверное, оттого, что ему только шершавые доски гладить и приходится". И глаза ее за закрытыми веками увлажнились слезами.

   Сима никак не могла заснуть - слишком долго, видать, сидела у соседей в бане, вот и распарилась. "Неужели ничего нельзя сделать? - спрашивала она себя. - Ведь можно же как-нибудь..." Однако в голову ей так ничего и не пришло.

   Да и думать-то долго она не смогла. Тело пылало жаром, в горле пересохло. И она решила: пусть муж сам что-нибудь придумает, а я подожду.

   И она стала терпеливо ждать. Но так ничего и не дождалась. "Видать, надоело ему думать, вот он и заснул у меня за спиной. Отчаялся, что ли?" - подумала Сима и тоже заснула.

   Утром она пробудилась оттого, что муж тряс ее за плечо.

   Сима повернулась, чтобы спросить, что ему нужно, однако он опередил ее неожиданным вопросом:

   - Где пчелиное гнездо?

   - Под крышей.

   Было еще рано, но муж встал, натянул штаны и вышел из спальни.

   Во дворе звенели цикады.

   Сима проводила его рассеянным взглядом, но потом, забеспокоившись, вышла из спальни прямо в ночном кимоно.

   В дома муж надел рабочую куртку свекра, натянул на руки перчатки.

   - Принеси полотенце, - попросил он. Сима сняла с гвоздя полотенце и протянула ему. Муж обвязал полотенцем лицо.

   - И мешок подай из-под риса. Сима смущенно выполняла его краткие приказания. Он молча вышел. Сима тоже молча последовала за ним.

   Верхушки деревьев сверкали в тонких, как зубья гребешка, лучах утреннего солнца. Там и сям назойливо верещали цикады.

   Муж поставил лестницу под карниз крыши, привычно забрался на нее, накинул мешок на пчелиное гнездо, ловко захватил его и так же проворно слез вниз.

   Сима со страхом наблюдала за ним. - Не ужалили? - спросила она, но муж ничего не ответил.

   Он принес из амбара топор и пошел к обрыву над рекой. Там положил мешок с пчелиным роем на пень и тупой стороной топора стал бить по раздувшемуся мешку. Бил старательно и равномерно, и вскоре на белой ткани расплылось лиловое пятно от раздавленных пчел и личинок. Удары топора звучали теперь не так глухо, как поначалу.

   Сима стояла поодаль и молча смотрела на мужа. Ей казалось, скажи она что-нибудь, и топор тут же повернется в ее сторону. Солнце поднялось выше и осветило лицо мужа.

   - Ты вспотел, - сказала Сима. Тогда муж, словно вдруг обессилев, тяжело бросил наземь занесенный над мешком топор.

   Вот и прошел этот один-единственный день после полугодовой разлуки. Не успел муж приехать - и уж снова в путь.

   С трудом поспевая мелкой трусцой за мужем, быстро шагающим по тропинке средь зеленеющего рисового поля, Сима не выдержала и всхлипнула. Она чувствовала себя глубоко виноватой, но как это высказать, не знала.

   - Нечего хныкать! - обернулся муж. - Опять приеду.

   - Но когда это будет! Может, полгода пройдет, а может, и больше. Подошел поезд.

   - Ну я поехал, - сказал муж, подхватил под мышку чемодан и легко запрыгнул в вагон.

   Только она его и видела. Из окна он не выглянул. Муж никогда не выглядывал из окна - не любил долгих проводов.

   Раздался гудок. Ребенок за спиной проснулся и заплакал. Сима, покачивая ребенка, улыбнулась - а вдруг муж незаметно глядит на нее из какого-нибудь окна - и несколько шагов прошла рядом с поездом.

11

Рассказ о том, как отвалилась голова 

НАЧАЛО

    Хэ Сяо-эр выронил шашку, подумал: "Мне отрубили голову!" - и в беспамятстве вцепился в гриву коня. Нет, пожалуй, он подумал это уже после того, как вцепился. Просто что-то с глухим звуком впилось в его шею, и в ту же секунду он вцепился в гриву. Едва Хэ Сяо-эр повалился на луку седла, как конь громко заржал, вздернул морду и, прорвавшись сквозь гущу смешавшихся в одну кучу тел, поскакал прямо в необозримые поля гаоляна. Кажется, вслед прозвучали выстрелы, но до слуха Хэ Сяо-эра они донеслись как во сне.

    Высокий, выше человеческого роста, гаолян, приминаемый бешено несущейся лошадью, ложился и вставал волнами. И справа и слева стебли то трепали косу Хэ Сяо-эра, то хлестали его по мундиру, то размазывали льющуюся из шеи черную кровь. Но голова его неспособна была осознавать все это в отдельности. В его мозгу с мучительной отчетливостью стоял только один простой факт - зарезан. "Зарезан! Зарезан!" - твердил он мысленно и совершенно машинально бил каблуками по вспотевшему брюху лошади.

    Хэ Сяо-эр и его товарищи-кавалеристы, отправившись на разведку в сторону маленькой деревушки, отделенной от лагеря рекой, минут десять назад среди полей желтеющего гаоляна внезапно наткнулись на японский кавалерийский разъезд. Это произошло неожиданно, и ни свои, ни противник не успели взяться за винтовки. Во всяком случае, едва показались фуражки с красным кантом и обшитые красным кантом мундиры, как Хэ Сяо-эр и его товарищи, не задумываясь, разом выхватили шашки и тотчас же повернули лошадей в сторону противника. Разумеется, в эту минуту ни одному из них не приходило в голову, что его могут убить. В мыслях было одно: вот враг. И, может быть, еще: убить врага. Поэтому, повернув лошадей, оскалившись, как псы, они бешено ринулись на японских кавалеристов. Противник, видимо, был во власти тех же побуждений. Через мгновение справа и слева от них стали одно за другим вырастать лица, словно в зеркале появлялось отражение их собственных лиц с оскаленными зубами. И одновременно вокруг них взвились шашки.

    А дальше... Дальше представление о времени исчезло. Хэ Сяо-эр до странности ясно помнил, как качался, словно от порывов бури, высокий гаолян, а над верхушками покачивавшихся колосьев висело медно-красное солнце. Но долго ли продолжалась схватка и что и в какой последовательности произошло - этого он почти не помнил. Во всяком случае, все это время Хэ Сяо-эр, громко выкрикивая как безумный что-то для него самого совершенно бессмысленное, без оглядки размахивал шашкой. Вдруг ему показалось, что шашка стала красной, но, по-видимому, от этого ничего не изменилось. Тем временем рукоять шашки сделалась скользкой от пота. И в то же время удивительно сохло во рту. Тут внезапно перед его лошадью вынырнуло искаженное лицо японского солдата с вытаращенными, чуть не вылезающими из орбит глазами и широко раскрытым ртом. Сквозь дыру в разрубленной посредине фуражке с красным кантом видна была наголо обритая голова. Хэ Сяо-эр взмахнул шашкой и изо всех сил рубанул по фуражке. Однако шашка коснулась не фуражки и не головы противника под фуражкой. Она встретилась с взметнувшимся клинком шашки противника. В кипевшем кругом шуме звук удара прозвенел отчетливо и страшно, и в ноздри ударил острый запах металла. Широкий клинок, ослепительно блеснувший на солнце, оказался прямо над головой Хэ Сяо-эра и описал широкий круг... И в тот же миг что-то невыразимо холодное с глухим звуком впилось ему в шею.

    Лошадь со стонущим от боли Хэ Сяо-эром на спине бешено неслась вскачь по полям гаоляна. Гаолян рос густо, и полям его, казалось, нет конца. Голоса людей, лошадиное ржание, лязг скрещивающихся шашек - все уже затихло. Осеннее солнце в Ляо-дуне сияло так же, как в Японии.

    Хэ Сяо-эр, как это уже упоминалось, покачивался на спине лошади и стонал от боли. Но звук, пробивавшийся сквозь стиснутые зубы, был не просто крик боли. В нем выражалось более сложное ощущение: Хэ Сяо-эр страдал не только от физической муки. Он плакал от душевной муки - от головокружительного потрясения, в основе которого лежал страх смерти.

    Ему было нестерпимо горько расставаться с этим светом. Кроме того, он чувствовал злобу ко всем людям и событиям, разлучавшим его с этим светом. Кроме того, он негодовал на себя самого, вынужденного расстаться с этим светом. Кроме того... Все эти разнообразные чувства, набегая одно на другое, возникая одно за другим, бесконечно мучили его. И по мере того, как набегали эти чувства, он пытался то крикнуть: "Умираю, умираю!" - то произнести имя отца или матери, то выругать японских солдат. Но, к несчастью, звуки, срывавшиеся у него с языка, немедленно превращались в бессмысленные хриплые стоны - настолько раненый ослабел.

    "Нет человека несчастней меня! Таким молодым пойти на войну и быть убитым, как собака. Прежде всего ненавижу японца, который меня убил. Потом ненавижу начальника взвода, пославшего меня в разведку. Наконец, ненавижу и Японию и Китай, которые затеяли эту войну. Нет, ненавижу не только их. Все, кто хоть немного причастен к событиям, сделавшим из меня солдата, все они для меня все равно что враги. Из-за них, из-за всех этих людей я вот-вот уйду из мира, в котором мне столько еще хотелось сделать. И я, который позволил этим людям и этим событиям сделать со мной то, что они сделали, - какой же я дурак!"

    Вот что выражали стоны Хэ Сяо-эра, пока он, вцепившись в шею коня, несся все дальше и дальше по полям гаоляна. Время от времени то там, то сям вспархивали выводки перепуганных перепелов, но конь, разумеется, не обращал на них никакого внимания. Он мчался вскачь, с клочьями пены на губах, не заботясь о том, что всадник едва держится на его спине.

    Поэтому, если бы позволила судьба, Хэ Сяо-эр, неумолчно стеная и жалуясь небу на свое несчастье, трясся бы в седле целый день, пока медно-красное солнце не склонилось бы к закату. Однако равнина постепенно переходила в пологий склон, и когда на пути заблестела узкая мутная речонка, протекавшая между двумя стенами гаоляна, судьба предстала у берега в виде нескольких ив, на низких ветвях которых скопилась опавшая листва. Как только конь Хэ Сяо-эра стал продираться между деревьями, густые ветви вцепились во всадника и сбросили его в мягкую грязь у самой воды.

    В момент падения Хэ Сяо-эру почему-то привиделось в небе пылающее желтое пламя. Такое же ярко-желтое пламя, какое он в детстве видел дома, под большим котлом на кухне. "А, огонь пылает!" - подумал он и тут же потерял сознание.

    ПРОДОЛЖЕНИЕ

    Совсем ли потерял сознание Хэ Сяо-эр, упав с коня? Действительно, боль от раны вдруг почти прекратилась. Однако, лежа на пустынном берегу, выпачканный в крови и земле, он сознавал, что смотрит в высокое синее небо, которое гладят листья ив. Это небо было глубже и синей, чем любое другое небо, какое он видел до сих пор. Словно смотришь снизу в огромную опрокинутую темно-синюю чашу. И на дне этой чаши откуда-то появлялись облачка, похожие на сгустки пены, и опять куда-то тихо исчезали. Можно было подумать, что их все снова и снова стирают шевелящиеся листья ив.

    Значит, Хэ Сяо-эр не совсем потерял сознание? Однако между его глазами и синим небом как тени проносились разнообразные вещи, которых там на самом деле не было. Прежде всего появилась грязноватая юбка матери. Сколько раз ребенком он в радости и горе цеплялся за эту юбку! Но теперь, едва он протянул к ней руку, она исчезла у него из глаз. Исчезая, она стала тонкой, словно газ, и сквозь нее, как сквозь слюду, просвечивали клубы облаков.

    Потом плавно проплыли широкие кунжутные поля, которые тянулись за домом, где он родился. Кунжутные поля в разгаре лета, поля с унылыми цветами, раскрытыми, будто в ожидании сумерек. Хэ Сяо-эр искал взглядом среди этих полей себя и своих братьев. Но на полях не видно было ни души. Слабый солнечный свет озарял лишь молчаливо застывшие бледные цветы и листья. Они проплыли наискосок по воздуху и исчезли, как будто их куда-то утянули.

    Потом в воздухе появилось нечто странное, нечто извивающееся. Присмотревшись, он понял, что это большой "драконов фонарь", с каким ходят по улицам в ночь на пятнадцатое января. В длину он был, пожалуй, около пяти-шести кэн [мера длины, равная 1,81 м]. Бамбуковый остов был обтянут бумагой, ярко разрисованной синей и красной краской. По форме фонарь ничем не отличался от дракона, как их рисуют на картинках. С зажженной, несмотря на яркий день, свечой внутри, он тускло маячил в синем небе. Кроме того, - удивительная вещь! - этот фонарь казался живым драконом и в самом деле свободно шевелил длинными усами... Пока Хэ Сяо-эр рассматривал его, дракон медленно уплывал из глаз и сразу исчез.

    Когда он скрылся, в небе вдруг показались изящные женские ножки. Их раньше бинтовали [в Китае еще в начале XX в. в зажиточных домах сохранился старинный обычай с детства бинтовать особым образом девочкам ноги, чтобы сделать ступню крошечной], поэтому они были не длиннее трех сун. На кончиках грациозно изогнутых пальцев мягко выделялись белые ноготки. В душе Хэ Сяо-эра вызвало печаль, легкую и смутную, как укус блохи во сне, воспоминание о временах, когда он видел эти ножки. Если бы он мог коснуться их еще раз!.. Но это, конечно, невозможно. Отсюда до того места, где он видел эти ножки, много сотен ли [китайская мера длины, равная 3,9 км] пути. Так он думал, а ножки тем временем стали прозрачными и незаметно слились с тенями в облаках.

    Это случилось тогда, когда исчезли ножки. Из глубины души Хэ Сяо-эра поднялась ни разу до сих пор не испытанная странная печаль. Над его головой безмолвно распростерлось огромное синее небо. Под этим небом, под легким веянием ветерка люди вынуждены влачить свое жалкое существование. Как это грустно! И что он сам до сих пор не знал этой грусти - как это странно! Хэ Сяо-эр глубоко вздохнул.

    В этот миг между его глазами и небом стремительно, гораздо быстрее, чем это было в действительности, пронесся отряд японской кавалерии в фуражках с красным кантом. И так же стремительно исчез. Ах, и им, наверно, так же грустно, как и ему! Не будь они призраком, хорошо было бы друг друга утешить и хоть ненадолго забыть свою печаль. Но и это сейчас слишком поздно.

    На глаза Хэ Сяо-эра все время набегали слезы. Какой безобразной показалась ему его прежняя жизнь, когда он взглянул на нее глазами, полными слез, - об этом не нужно и говорить. Ему хотелось у всех просить прощения. И самому хотелось всех простить.

    "Если меня спасут, я во что бы то ни стало искуплю свое прошлое", - плача, повторял он про себя. Но бесконечно глубокое, бесконечно синее небо, как будто ничему не внемля, медленно, дюйм за дюймом, все ниже и ниже опускалось ему на грудь. В этом океане синевы там и сям что-то слегка сверкало, - должно быть, звезды, которые видно и днем. Прежние призраки уже не заслоняли неба. Хэ Сяо-эр еще раз вздохнул и, с дрожащими губами, медленно закрыл глаза.

    КОНЕЦ

    Со времени заключения мира между Китаем и Японией прошел год. Как-то ранней весной в одной из комнат японского посольства в Пекине сидели за столом военный атташе майор Кимура и только что приехавший из Японии инженер министерства сельского хозяйства и торговли, кандидат наук Ямакава. Они непринужденно беседовали, забыв о делах за чашкой кофе и папиросой. Несмотря на весну, в большом камине горел огонь, и в комнате было так тепло, что собеседники слегка потели. От карликовой красной сливы в горшке, стоявшей на столе, иногда долетал чисто китайский аромат.

    Некоторое время разговор вертелся вокруг императрицы Ситайхоу [Ситайхоу (1834-1908) - вдовствующая императрица, жена императора Сянь Фэна, фактически правила Китаем, возведя в 1874 г. на престол трехлетнего императора Гуансюя; однако в 1898 г., недовольная направлением политики молодого императора, совершила переворот и опять взяла в свои руки власть], затем перешел на воспоминания о японо-китайской войне, и тогда майор Кимура, видимо под влиянием какой-то мысли, вдруг встал и перенес на стол подшивку газет "Шэньчжоу жибао", лежавшую в углу. Он развернул одну из газет перед инженером Ямакава, указал пальцем на одну из заметок и взглядом предложил прочесть. Инженер немного оторопел от неожиданности: впрочем, он давно знал, что майор держится просто, совсем не как военный. Поэтому он мгновенно представил себе какой-то исключительный случай, связанный с войной, взглянул на газету, и действительно, там оказалась внушительная заметка, которая в переводе на японский газетный язык выглядела так:

    "Владелец парикмахерской на улице... некий Хэ Сяо-эр, будучи храбрым воином, не раз обнаруживал свою доблесть во время японо-китайской войны. Тем не менее после своего славного возвращения он вел себя невоздержанно, губил себя вином и женщинами; ...числа, когда он выпивал в ресторане с приятелями, разгорелась ссора, в конце концов перешедшая в драку, вследствие чего он был ранен в шею и немедленно скончался. Весьма странные обстоятельства связаны с раной на шее убитого: она не была нанесена оружием во время драки, а это вскрылась рана, полученная им на поле битвы в японо-китайскую войну, причем, судя по рассказам очевидцев, когда убитый во время драки упал, повалив стол, голова его внезапно отделилась от туловища и в потоках крови покатилась по полу. Хотя власти сомневаются в достоверности этого рассказа и в настоящее время заняты строгими розысками виновного, все же, если в "Странных историях" Ляо Чжая [Ляо Чжай - псевдоним китайского писателя Пу Сунлина (1640-1715); см.: Пу Сунлин. Рассказы Ляо Чжая о необычайном. М., 1983] повествуется о том, как у некоего человека из Чжу-чэня отвалилась голова, то почему то же самое не могло случиться и с Хэ Сяо-эром?" и т.д.

    - Что это значит? - изумленно произнес инженер Ямакава, прочитав заметку.

    Майор Кимура, медленно выпуская струйки папиросного дыма, снисходительно улыбнулся:

    - Любопытная история! Такая вещь только в Китае и может случиться.

    - Да разве это мыслимо где бы то ни было?

    Инженер Ямакава, усмехаясь, стряхнул пепел в пепельницу.

    - Но еще интересней, что... - майор помедлил со странно серьезным лицом, - я знал этого Хэ Сяо-эра.

    - Знали? Удивительно! Надеюсь, при вашем звании атташе вы не станете заодно с репортером сочинять небылицы?

    - Кто же будет заниматься такой ерундой? Нет, когда я был ранен в битве при... этот самый Хэ Сяо-эр тоже лежал в нашем полевом лазарете, и я для практики в китайском языке несколько раз беседовал с ним. Здесь ведь говорится, что у него была рана на шее, так что девять шансов из десяти, что это он и есть. Отправившись на разведку или что-то в таком роде, он попал в стычку с нашей кавалерией, и японская шашка угодила ему в шею.

    - Странная история. Кстати, этот Хэ Сяо-эр, судя по газете, гуляка. Пожалуй, умри такой человек тогда, - все было бы только лучше.

    - В то время это был чрезвычайно искренний, хороший, очень тихий человек, среди пленных такие просто редкость. Оттого и врачи его особенно любили и, по-видимому, лечили со всем усердием. Он рассказывал о себе очень интересные вещи. В частности, я до сих пор хорошо помню, как он описывал мне свое состояние, когда он, раненный, упал с лошади. Он скатился в грязь у реки, лежал и смотрел в небо над прибрежными ивами и будто бы отчетливо видел в этом небе материнскую юбку, женские ножки, кунжутные поля...

    Майор Кимура бросил папиросу, поднес к губам чашку с кофе и, взглянув на сливу в горшке, прибавил словно про себя:

    - Он говорил, что именно тогда с горечью почувствовал, как отвратительна ему вся его прежняя жизнь.

    - И как только кончилась война, он превратился в гуляку? Немногого же стоит человек!

    Откинув голову на спинку стула и вытянув ноги, инженер Ямакава, иронически улыбаясь, выдохнул дым к потолку.

    - "Немногого стоит человек?" Это вы в том смысле, что он просто прикидывался тихоней?

    - Ну да.

    - Нет, этого я не думаю. Я думаю, он так чувствовал всерьез, по крайней мере, тогда. Да и теперь, в ту самую секунду, когда у него (употребляя газетное выражение) отвалилась голова, он, вероятно, чувствовал то же самое. Я представляю себе это так: в драке его, пьяного, опрокинули вместе со столом. Рана его открылась, и в тот же миг голова с болтающейся длинной косой покатилась на пол. И юбка матери, женские ножки и цветущие кунжутные поля, которые он видел тогда, опять туманно проплыли у него перед глазами. А может быть, хотя над ним и была крыша, он смотрел далеко ввысь, в глубокое синее небо. И тогда он опять с горечью почувствовал, как отвратительна ему его прежняя жизнь. Но на этот раз было поздно. Впервые, когда он потерял сознание, японские санитары заметили и подобрали его. А теперь тот, с кем он дрался, набросился на него, колотил, пинал. И тут он, полный раскаяния, горько сожалея, испустил дух.

    Инженер Ямакава пожал плечами и засмеялся.

    - Вы большой фантазер. Но почему же в таком случае после стольких переживаний он сделался гулякой?

    - А это потому, что человек немногого стоит, только в другом смысле. - Закурив новую папиросу, майор Кимура, улыбаясь, ясным, несколько назидательным голосом произнес: - Каждый из нас должен твердо знать, что он немногого стоит. В самом деле, только те, кто это знает, хоть чего-нибудь да стоят. А иначе, как знать, и у нас когда-нибудь отвалится голова, как отвалилась она у Хэ Сяо-эра... Китайские газеты нужно читать именно так и никак иначе.


Вы здесь » Отаку Фестиваль » Япония » Проза Японии